Rem Koolhaas. “What Ever Happened to Urbanism?”

      

 

      

 

 

 

Автор статьи:	Реммент Лукас «Рем» Колхас (нидерл. Remment Lucas «Rem» Koolhaas; род. 17 ноября 1944, Роттердам) — нидерландский архитектор, урбанист, теоретик архитектуры и педагог, одна из ключевых фигур мировой архитектуры конца XX — начала XXI века. Начинал карьеру как журналист и киносценарист, после чего изучал архитектуру в Школе Архитектурной ассоциации (AA) в Лондоне и Корнеллском университете в США. В 1975 году стал сооснователем бюро OMA (Office for Metropolitan Architecture), а в 1999 году создал его концептуальное исследовательское крыло — аналитический центр AMO, занимающийся вопросами социологии, медиа, политики, брендинга и технологий вне ограничений традиционной строительной практики. Творческий метод Колхаса строится на синтезе радикальной интеллектуальной провокации, программного переизобретения типологий и междисциплинарного анализа глобальных процессов (от гиперурбанизации Азии и Африки до трансформации сельских территорий). Лауреат Притцкеровской премии (2000), Императорской премии Японии (2003) и обладатель «Золотого льва» Венецианской биеннале за вклад в архитектуру (2010). Главный куратор 14-й Международной архитектурной биеннале в Венеции (Fundamentals, 2014). Много лет преподавал в Высшей школе дизайна Гарвардского университета (GSD), где руководил исследовательской программой Harvard Project on the City.   Ключевые книги и манифесты: «Нью-Йорк вне себя: ретроактивный манифест Манхэттена» (Delirious New York: A Retroactive Manifesto for Manhattan, 1978) — фундаментальное исследование урбанистической культуры плотности, высотного строительства и «манхэттенизма». «S,M,L,XL» (совместно с Брюсом Мау, 1995) — монументальный трактат-каталог, определивший архитектурный дискурс 1990-х годов; ввел в оборот концепции «Bigness» («Величина») и «Generic City» («Обобщенный город»). «Мутации» (Mutations, совместно с Harvard Project on the City, 2000) — исследование трансформации современных мегаполисов (включая Лагос и дельту Жемчужной реки). «Мусорное пространство» (Junkspace, 2001) — программное эссе с критикой пространственного продукта эпохи неолиберального капитализма, кондиционированного воздуха и сверхпотребления. «Контент» (Content, 2004) — журнальный компендиум, анализирующий влияние глобализации и медиа на архитектурное проектирование. «Проект Япония: бесед о метаболизме…» (Project Japan: Metabolism Talks…, совместно с Хансом Ульрихом Обристом, 2011) — исследование истории и наследия движения японского метаболизма 1960-х годов. «Элементы архитектуры» (Elements of Architecture, 2014/2018) — исследование базовых микрокомпонентов здания (окно, дверь, пол, лифт, эскалатор, фасад и др.). «Деревня, отчет» (Countryside, A Report, совместно с AMO, 2020) — исследование неурбанизированных территорий планеты (сельской местности, промышленных зон, серверных ферм и заповедников).
Библиографическое описание:	The manifesto was first published in 1994: Rem Koolhaas — “What Ever Happened to Urbanism?” // ANY, No. 7/8, 1994.   In 1995, the manifesto was republished in the book S, M, L, XL: Small, Medium, Large, Extra Large. We are publishing the manifesto based on the 1995 edition: S, M, L, XL (Small, Medium, Large, Extra-Large) / by Office for Metropolitan Architecture, Rem Koolhaas and Bruce Mau ; Edited by Jennifer Sigler ; Photography by Hans Werlemann. — New York : The Monacelli Press, 1995. — 1345 p., 525 colour and 825 mono ill.
Аннотация:	В манифесте «Что вообще сталось с урбанизмом?» (1994) Рем Колхас исследует фундаментальный парадокс рубежа веков: исчезновение урбанизма как действенной профессии именно в момент глобального триумфа тотальной урбанизации. Автор констатирует крах модернистского обещания упорядочить мир и преобразовать количество в качество посредством абстракции, а также подвергает критике постмодернистский эскапизм в историческую ностальгию. Колхас показывает, как архитекторы, спасаясь от неуправляемого демографического взрыва мегаполисов, отступили в обособленную и «паразитическую безопасность» проектирования единичных объектов. Отвергая иллюзии абсолютного порядка и планировочного всемогущества, автор призывает к радикальному переосмыслению дисциплины. Предлагаемый им «новый урбанизм» (или «лайт-урбанизм») смещает фокус со статических форм и жестких границ на режиссуру неопределенности, манипуляцию инфраструктурой и насыщение территорий потенциалом. Урбанизм переопределяется не как нормативная профессия, а как гибкий и свободный от догм образ мышления, принимающий хаотическую витальность городской стихии и оперирующий заодно с неизбежным.   In his seminal 1994 manifesto “What Ever Happened to Urbanism?”, Rem Koolhaas diagnoses the fundamental paradox of late-twentieth-century spatial practice: the professional demise of urbanism precisely at the moment of urbanization's global, unstoppable triumph. Critiquing both the failed modernist promise of transforming quantity into quality through repetition and the nostalgic retreat of postmodern traditionalism, Koolhaas exposes how architects sought refuge in the isolated, parasitic certainty of individual buildings while abandoning the uncontainable realities of demographic explosion and megacity growth. Rejecting archaic fantasies of master planning, order, and omnipotence, the author calls for a radical conceptual recalibration of the discipline. This redefined “Lite Urbanism” shifts focus from static forms and rigid limits to the staging of uncertainty, the strategic manipulation of infrastructure, and the irrigation of territory with potential, transforming urbanism from a technocratic profession into an agile, uninhibited mode of thinking that operates in synchrony with the inevitable forces of urban reality.   在1994年发表的经典宣言《城市主义究竟发生了什么？》（What Ever Happened to Urbanism?）中，雷姆·库哈斯深刻剖析了20世纪末空间实践的核心悖论：正当全球城市化以势不可挡的态势迈向全面胜利之时，作为一门专业学科的城市主义却走向了消亡。库哈斯批判了现代主义试图通过抽象与重复将“数量转化为质量”的炼金术式幻象，同时也抨击了后现代主义向历史怀旧的逃避，指出建筑师群体在面对人口爆炸与巨型城市的失控现实时，集体退缩到了单个建筑的孤立与“寄生性安全”之中。 库哈斯主张彻底摒弃追求绝对秩序与全能控制的传统规划迷思，呼吁对城市主义进行根本性的范式转换。他所倡导的“轻城市主义”（Lite Urbanism）不再致力于固定形态的塑造与边界的划定，而是转向对不确定性的编排、对基础设施的策略性运作以及对领土潜力的激发，从而将城市主义由一种自上而下的教条式职业转变为一种敏捷、开放的思维方式，以积极顺应并介入当代不可逆转的城市现实。   1994年に発表された記念碑的マニフェスト『アーバニズムに何が起きたのか？』（What Ever Happened to Urbanism?）において、レム・コールハースは20世紀末における空間実践の根源的パラドックスを告発している。それは、地球規模の都市化が圧倒的勝利を収めつつあるまさにその瞬間に、専門職能としてのアーバニズムが実質的に消滅したという事実である。コールハースは、反復と抽象化によって「量を質へと転換する」というモダニズムの幻想の破綻を暴くとともに、歴史主義的ノスタルジーへの逃避を批判し、建築家たちが制御不能な人口爆発と巨大都市の現実から目を背け、個別建築という「寄生的な安全地帯」へ退却した実態を浮き彫りにする。 著者は、絶対的な秩序と全能性という過去の幻想を棄却し、アーバニズムの抜本的な再定義を提唱する。彼が提示する「ライト・アーバニズム（軽量化されたアーバニズム）」は、静的な形態の構築や境界の画定を目指すのではなく、不確実性の演出、インフラの操作、そして領域への潜在力の浸透を志向する。それによりアーバニズムは、教条的な専門職から、都市の不可避なダイナミズムを受け入れ共働するためのしなやかで大胆な思考様式へと再構築される。
Факсимильный скан издания:	https://disk.yandex.ru/i/Bw8lvg9fTr8MeQ

 

 

 

Содержание публикации:

 

 

 

 

(Из книги: S,M,L,XL, OMA, совместно с Брюсом Мау, The Monacelli Press, New York, 1995, pp. 959–971)

 

 

Этот век стал проигранной битвой с проблемой количества.

 

Несмотря на свои первоначальные обещания и регулярные проявления отваги, урбанизм оказался неспособен ни изобретать, ни воплощать решения в масштабах, продиктованных апокалиптической демографией [1]. За 20 лет население Лагоса выросло с 2 до 7, затем до 12 и 15 миллионов; население Стамбула удвоилось — с 6 до 12 миллионов. Китай готовится к еще более ошеломляющему кратному росту.

 

Как объяснить парадокс: урбанизм как профессия исчез именно в тот момент, когда урбанизация повсюду — после десятилетий непрерывного ускорения — находится на пути к окончательному, глобальному «триумфу» городского состояния (the urban condition) [2]?

 

Алхимическое обещание модернизма — превратить количество в качество посредством абстракции и повторения — обернулось провалом, надувательством: это магия, которая не сработала. Его идеи, эстетика, стратегии исчерпаны. Все попытки начать заново в совокупности лишь дискредитировали саму идею «нового начала». Коллективный стыд, вызванный этим фиаско, оставил зияющий кратер в нашем понимании современности (modernity) и модернизации.

 

Что делает этот опыт столь обескураживающим и (для архитекторов) унизительным, так это вызывающее упорство и явная витальность города — вопреки коллективному бессилию всех инстанций, которые воздействуют на него или пытаются на него влиять: творчески, логистически, политически.

 

Профессионалы города напоминают шахматистов, проигрывающих компьютеру. Злонамеренный автопилот постоянно переигрывает любые попытки подчинить город себе, истощает любые претензии на его определение, высмеивает самые патетические утверждения о его текущей несостоятельности и будущей невозможности, неумолимо направляя его всё дальше по траектории бегства вперед. Каждая предсказанная катастрофа так или иначе поглощается и растворяется под бесконечным полотном урбанистического.

 

Даже когда апофеоз урбанизации ослепительно очевиден и математически неизбежен, череда арьергардных, эскапистских действий и позиций лишь оттягивает финальный момент расплаты для двух профессий, прежде наиболее вовлеченных в создание городов, — архитектуры и урбанизма. Всепроникающая урбанизация изменила саму природу городского состояния до неузнаваемости. «Города» больше не существует. Поскольку сама концепция города искажена и растянута до беспрецедентных пределов, любое упорствование в отстаивании его исконного состояния — на уровне образов, правил, методов производства — неминуемо ведет через ностальгию прямиком в небытие и бессмысленность [3].

 

Для урбанистов запоздалое переоткрытие достоинств классического города в момент их окончательной невозможности, вероятно, стало точкой невозврата — роковым моментом отрыва от реальности и дисквалификации. Сегодня они — специалисты по фантомным болям: врачи, обсуждающие тонкости анатомии ампутированной конечности.

 

Переход от прежней позиции власти к умаленному положению относительного смирения дается тяжело. Недовольство современным городом не привело к разработке убедительной альтернативы; напротив, оно породило лишь более изощренные способы артикуляции этого недовольства. Профессия упорствует в своих фантазиях, своей идеологии, своих претензиях, своих иллюзиях сопричастности и контроля — и потому неспособна помыслить новые формы скромности, частичные вмешательства, стратегические перегруппировки, компромиссные позиции, способные повлиять, перенаправить процессы, добиться ограниченного успеха, перестроиться или даже начать с нуля, но никогда более — восстановить тотальный контроль.

 

Поскольку поколение мая 1968 года — самое многочисленное поколение в истории, оказавшееся в ловушке «коллективного нарциссизма демографического пузыря» [4], — теперь наконец находится у власти, велик соблазн возложить на него ответственность за кончину урбанизма (то состояние дел, при котором города больше невозможно создавать). И кончина эта наступила, как ни парадоксально, именно потому, что это поколение заново открыло и переизобрело город.

 

Sous le pavé, la plage («Под булыжниками мостовой — пляж») [5]: изначально май 68-го выдвинул идею нового начала для города. С тех пор мы вели две параллельные операции: документировали наше благоговение перед существующим историческим городом, разрабатывали философии, проекты и прототипы для законсервированного и воссозданного города — и в то же самое время высмеивали профессиональное поле урбанизма до полного его уничтожения, демонтировали его в нашем презрении к тем, кто проектировал (и совершал грандиозные ошибки при проектировании) аэропорты, новые города (New Towns), города-спутники, автомагистрали, высотные здания, инфраструктуры и все прочие побочные продукты модернизации. Саботировав урбанизм, мы довели его до такого осмеяния, что закрываются целые университетские кафедры, банкротятся проектные бюро, а бюрократические аппараты увольняются или приватизируются.

 

Наша «интеллектуальная изощренность» скрывает под собой тяжелые симптомы трусости, сконцентрированные вокруг простого вопроса: занятия позиции — пожалуй, базового действия при создании города. Мы одновременно догматичны и уклончивы. Нашу эклектичную мудрость легко карикатуризировать: согласно Деррида, мы не можем быть Цельными; согласно Бодрийяру, мы не можем быть Реальными; согласно Вирильо, мы не можем быть Присутствующими [6].

 

«Изгнаны в виртуальный мир» — готовый сюжет для фильма ужасов. Наши нынешние отношения с «кризисом» города глубоко двусмысленны: мы по-прежнему виним других в ситуации, за которую в равной степени ответственны и наш неизлечимый утопизм, и наше презрение. Через наши лицемерные отношения с властью — полные одновременно презрения и вожделения — мы демонтировали целую дисциплину, отрезали себя от сферы реального действия и обрекли целые народы на невозможность запечатлеть свои цивилизации на собственной территории — а ведь именно это и составляло предмет урбанизма.

 

В итоге мы остались в мире без урбанизма — осталась лишь архитектура, и всё больше и больше архитектуры. Опрятная завершенность архитектуры — вот ее соблазн; она определяет, исключает, ограничивает, отделяет от «всего остального» — но она же и пожирает. Архитектура эксплуатирует и исчерпывает те потенциалы, которые в конечном счете могут быть сгенерированы только урбанизмом, и которые способно изобретать и обновлять только специфическое урбанистическое воображение.

 

Смерть урбанизма — наше бегство в паразитическую безопасность архитектуры — порождает имманентную катастрофу: к голодающим корням прививается все больше и больше субстанции. В минуты наивысшего попустительства мы капитулировали перед эстетикой хаоса — «нашего» хаоса. Но в техническом смысле хаос — это то, что происходит, когда не происходит ничего; это не то, что можно спроектировать или принять в объятия; это то, что просачивается само; его невозможно сфабриковать. Единственные легитимные отношения, которые архитекторы могут иметь с предметом хаоса, — это занять свое законное место в рядах армии тех, кто посвятил себя сопротивлению ему, и потерпеть поражение.

 

Если и суждено возникнуть «новому урбанизму», он не будет опираться на иллюзорную пару порядка и всемогущества [7]; он станет режиссурой неопределенности; он больше не будет озабочен компоновкой более или менее постоянных объектов, но займется орошением территорий потенциалом; он перестанет стремиться к стабильным конфигурациям, обратившись к созданию полей возможностей (enabling fields), вмещающих процессы, которые отказываются кристаллизоваться в окончательную форму; он больше не будет сводиться к скрупулезному определению и наложению ограничений, но займется расширением понятий и отрицанием границ; не разделением и каталогизацией сущностей, а открытием не поддающихся наименованию гибридов; он перестанет быть одержим городом как таковым и займется манипуляцией инфраструктурой ради бесконечной интенсификации, диверсификации, создания срезок и перераспределений — переизобретением психологического пространства. Поскольку урбанистическое сегодня тотально и всепроникающе, урбанизм никогда больше не будет про «новое» — только про «большее» и «модифицированное». Он будет не о цивилизованном, а о развивающемся (underdevelopment).

 

Выйдя из-под контроля, городская стихия вот-вот превратится в главный вектор воображения. Переопределенный заново, урбанизм станет не столько (или не только) профессией, сколько образом мышления, идеологией: принятием существующего. Мы строили замки из песка. Теперь мы плывем в море, которое их смыло.

 

Чтобы выжить, урбанизму придется помыслить новую новизну. Освобожденный от атавистических обязанностей, урбанизм, переосмысленный как способ оперирования неизбежным, пойдет в атаку на архитектуру: вторгнется в ее траншеи, выбьет ее из бастионов, подорвет ее уверенность, взорвет ее границы, высмеет ее зацикленность на материи и субстанции, разрушит ее традиции, выкурит ее адептов.

 

Мнимый крах урбанистического открывает исключительную возможность, повод для ницшеанского легкомыслия [8]. Мы должны вообразить 1001 иную концепцию города; мы обязаны идти на безумные риски; мы должны осмелиться быть абсолютно некритичными; мы должны глубоко вздохнуть и раздавать прощение направо и налево. Уверенность в неминуемом поражении должна стать нашим веселящим газом и кислородом; модернизация — нашим сильнейшим наркотиком. Коль скоро мы не несем ответственности, мы должны стать безответственными. В ландшафте нарастающей прагматической целесообразности и тотальной нестабильности урбанизм больше не является и не должен являться самым торжественным и непоколебимым из наших решений; урбанизм может стать легче, стать Веселой Наукой — Лайт-урбанизмом (Gay Science – Lite Urbanism).

 

Что, если мы просто объявим, что никакого кризиса нет, и переопределим наши отношения с городом не как его творцы, а как его рядовые подданные, как его сторонники?

 

Сейчас, более чем когда-либо: город — это всё, что у нас есть.

 

---

 

 

 

[1] О «битве с количеством» и масштабе:
Манифест Колхаса 1995 года развивает тезис о переходе градостроительного фокуса из Европы и Северной Америки в развивающиеся мегарегионы Азии, Африки и Латинской Америки. Традиционные инструменты мастер-планирования и зонирования оказались структурно неприменимы к темпам роста таких мегаполисов, как Лагос, Шэньчжэнь или Дели. Впоследствии эти размышления легли в основу исследований Колхаса и Гарвардского проекта по изучению города (Harvard Project on the City — Mutations, Great Leap Forward).

 

[2] «The city» vs. «The urban condition» / «Город» против «городского состояния»:
Колхас проводит фундаментальное для критической теории города (вслед за Анри Лефевром) различие между традиционным городом (компактным историческим образованием с четкими границами и морфологией) и урбанистическим состоянием/урбанизацией (непрерывным, территориально размытым социально-пространственным процессом). Традиционный «город» умер, но «урбанистическое» стало тотальным.

 

[3] Критика историзма и постмодернистской ностальгии:
Камень в огород постмодернистского ретроспективизма (Леон Крие, Альдо Росси, движение за сохранение исторического наследия), которое, по мнению Колхаса, пытается лечить проблемы глобальной урбанизации рецептами европейского города XVIII–XIX веков (пешеходные улочки, классические пропорции, периметральная застройка), игнорируя реальные масштабы инфраструктуры и капитала.

 

[4] Поколение 1968 года и «демографический пузырь»:
Речь идет о поколении бэби-бумеров, чья юность пришлась на студенческие бунты 1968 года. Колхас иронизирует над тем, как бунтари-леваки, захватив институциональную власть к 1990-м годам, превратились в консерваторов-охранителей, замораживающих развитие городов под флагом контекстуализма, борьбы за экологию и защиты исторического наследия.

 

[5] «Sous le pavé, la plage»:
Один из самых знаменитых лозунгов парижского мая 1968 года, придуманный ситуационистами. Буквально он отсылал к песку, на котором укладывалась брусчатка на парижских улицах (студенты вскрывали мостовые, чтобы строить баррикады и бросать камни в полицию), а метафорически — к освобождению природного, спонтанного и игрового начала из-под гнета буржуазного порядка. Колхас показывает, как этот революционный импульс выродился в бессильное отрицание модернистского планирования.

 

[6] Деррида, Бодрийяр, Вирильо:
Саркастический выпад против интеллектуальной моды на французский постструктурализм и теорию медиа в архитектурных школах конца 1980-х — начала 1990-х (деконструктивизм Питера Айзенмана и Бернара Чуми):

 

[7] «New Urbanism» / «Новый урбанизм»:
Колхас берет словосочетание в кавычки не случайно. В начале 1990-х в США оформилось градостроительное движение New Urbanism (Андрес Дюани, Элизабет Платер-Зиберк, Питер Калторп), пропагандировавшее нео-традиционализм, плотную малоэтажную застройку и возврат к американскому городку 1920-х (например, проект Seaside во Флориде). Колхас полемически противопоставляет этому ретроградному тренду свой собственный «новый урбанизм» — предельно открытый неопределенности, динамике потоков и глобальным трансформациям.

 

[8] «Ницшеанское легкомыслие» и «Веселая наука» (Die fröhliche Wissenschaft):
Прямая отсылка к трактату Фридриха Ницше «Веселая наука» (1882). Колхас призывает архитекторов сбросить с себя «дух тяжести» модернистского мессианства, отказаться от роли демиургов и морализаторов и выработать виртуозный, ироничный и гибкий способ взаимодействия с силами капитала и стихийного развития (Lite Urbanism — по аналогии с диетическими продуктами «Lite», признак эпохи потребительского капитализма 1990-х).

 

---

 

 

 

Жанр

 

Перед нами классический гибридный жанр — манифестарное эссе (или критико-теоретический манифест), чрезвычайно характерный для интеллектуальной традиции конца XX века и лично для авторского метода Рема Колхаса.

 

От эссе здесь аналитическая и рефлексивная сторона. Вопрошание и сомнение вместо догмы: текст строится не на готовых истинах, а на исследовании парадокса («Как объяснить парадокс...?», «Что, если мы просто объявим...?») Это классическая эссеистическая оптика — попытка осмыслить сложное явление через интеллектуальный поиск и гипотезы. Философская рефлексия и самоирония: Колхас свободно оперирует категориями Деррида, Бодрийяра, Вирильо и Ницше, признавая собственную сопричастность к кризису («мы сами демонтировали дисциплину», «мы строили замки из песка»). В классическом модернистском манифесте автор никогда не признает себя частью провала. Диагностический пафос: автор тщательно разбирает анатомию катастрофы (демографический взрыв, тупики модернизма, ностальгию постмодернизма), анализируя реальность, а не просто приказывая ей измениться.

 

От манифеста здесь программно-боевая и перформативная сторона. Афористичность и декларативность: текст изобилует короткими, безапелляционными формулировками, рассчитанными на немедленный эффект: «„Города“ больше не существует», «Опрятность архитектуры — вот её соблазн», «Магия, которая не сработала». Милитаристская и авангардная риторика: во второй половине текста разворачивается типично манифестарная батальная образность: «пойдет в атаку на архитектуру, вторгнется в ее траншеи, выбьет ее из бастионов, выкурит ее адептов». Императив и проект будущего: Колхас провозглашает требования к новой практике: «мы обязаны идти на безумные риски», «урбанизм станет режиссурой неопределенности», формулируя концептуальную программу Lite Urbanism.

 

Почему для Колхаса принципиален именно такой синтез? Исторический манифест авангарда (от Маринетти до Ле Корбюзье) всегда исходил из позиции демиурга, знающего единственно верный путь и обладающего абсолютным контролем. Колхас же пишет в эпоху, когда модернистское всемогущество архитектора окончательно потерпело крах. Прямолинейный манифест в 1995 году выглядел бы нелепо и архаично. Поэтому Колхас переизобретает манифест через эссе. Он использует форму эссе, чтобы разоблачить наивные претензии профессии на контроль, а форму манифеста — чтобы парадоксальным образом призвать к «веселой безответственности» и принятию нестабильности. Именно поэтому текст вошел в историю архитектурной мысли одновременно и как глубокое теоретическое эссе о кризисе градостроительства, и как один из самых ярких архитектурных манифестов конца XX века.

 

Исходный парадокс как двигатель текста и трёхчастная драматургия

 

Колхас открывает эссе не тезисом, а парадоксом: профессия урбаниста исчезла именно в момент, когда урбанизация как процесс достигла своего исторического апогея. Весь дальнейший текст — это разворачивание этого несоответствия, а не последовательное изложение аргументов «за» и «против». Такая конструкция типична для его манеры: не доказательство через накопление примеров, а констатация противоречия, которое затем исследуется с разных сторон — исторической, психологической, профессионально-цеховой, риторической.

 

Условно текст движется по трём фазам. Диагноз — крах модернистского проекта («алхимическое обещание» превратить количество в качество через абстракцию и повторение), поданный как медицинский факт, а не как оценочное суждение. Самообвинение — переход от «они» (профессия урбанистов) к «мы» (Колхас включает себя и своё поколение в число виновных). Это ключевой риторический сдвиг: текст не критикует профессию со стороны, а признаётся в соучастии. Манифест-переворот — в последней трети тон меняется с аналитического на программный: серия конструкций «urbanism will no longer be... it will be...», которая определяет новый урбанизм не через то, что он есть, а через то, что он отрицает.

 

Ключевые метафоры и их работа

 

Каждая метафора у Колхаса не иллюстрация, а миниатюрный аргумент.

 

Шахматисты, проигрывающие компьютеру — образ профессионалов города, утративших контроль над системой, которая стала слишком сложной для человеческого расчёта. Метафора работает на тему бессилия экспертизы перед масштабом процесса.

 

Врачи, обсуждающие тонкости анатомии ампутированной конечности (фантомная боль) — урбанисты как специалисты по несуществующему объекту. Это самая жёсткая формулировка профессиональной несостоятельности: не ошибка в методе, а утрата самого предмета дисциплины.

 

Архитектура, привитая на голодающие корни — органическая метафора паразитизма: архитектура продолжает разрастаться, поедая ресурс, который мог бы питать урбанизм. Здесь скрыт и профессиональный упрёк: архитекторы предпочитают безопасность объекта неопределённости территории.

 

Песчаные замки и море, которое их смыло — образ смены эпистемологической позиции: от иллюзии контроля («мы строили») к признанию себя частью неконтролируемого потока («теперь мы плывём в море»).

 

Ирригация территорий потенциала — заключительный кластер метафор (не архитектурных, а гидравлических/агрикультурных), обозначающий сам этот сдвиг: не форма и объект, а поле и процесс.

 

Обратите внимание, что метафорический ряд движется от механики (шахматы, компьютер) к биологии (корни, паразитизм) и затем к гидрологии (ирригация) — то есть от модели контроля к модели процесса. Это не случайно: сама последовательность метафор инсценирует переход, который текст защищает.

 

Приём самопародии

 

Показательный ход — сведение сложной постмодернистской философии к трём фразам-ярлыкам (у Деррида нельзя быть целым, у Бодрийяра — реальным, у Вирильо — присутствующим). Это не пересказ их идей, а карикатура на собственную профессиональную среду, которая злоупотребляет цитированием теории как алиби перед бездействием. Приём даёт тексту иронический воздух и одновременно бьёт по «своим» — по архитектурному дискурсу 1990-х, который сам Колхас представлял.

 

Функция заголовка

 

Название «What Ever Happened to Urbanism?» — калька с разговорной идиомы («whatever happened to X»), которая обычно применяется к исчезнувшим знаменитостям или трендам. Уже в заголовке заложена ирония: дисциплина обсуждается как забытая звезда, а не как институт.

 

Финальный жест

 

Текст не заканчивается решением, а декларативным отказом от самой категории «кризиса» — предложением сменить позицию с позиции «делателя города» на позицию его «подписчика», сторонника. Это сознательно антигероическая, почти капитулянтская нота, которая тем не менее подана как условие выживания дисциплины, а не как поражение. Риторически это классический ход Колхаса: подать смирение как единственно возможную форму амбиции.

 

---

 

 

 

This century has been a losing battle with the issue of quantity.

 

In spite of its early promise, its frequent bravery, urbanism has been unable to invent and implement at the scale demanded by its apocalyptic demographics. In 20 years, Lagos has grown from 2 to 7 to 12 to 15 million; Istanbul has doubled from 6 to 12. China prepares for even more staggering multiplications.

 

How to explain the paradox that urbanism, as a profession, has disappeared at the moment when urbanization everywhere — after decades of constant acceleration — is on its way to establishing a definitive, global “triumph” of the urban condition?

 

Modernism’s alchemical promise — to transform quantity into quality through abstraction and repetition — has been a failure, a hoax: magic that didn’t work. Its ideas, aesthetics, strategies are finished. Together, all attempts to make a new beginning have only discredited the idea of a new beginning. A collective shame in the wake of this fiasco has left a massive crater in our understanding of modernity and modernization.

 

What makes this experience disconcerting and (for architects) humiliating is the city’s defiant persistence and apparent vigor, in spite of the collective failure of all agencies that act on it or try to influence it — creatively, logistically, politically.

 

The professionals of the city are like chess players who lose to computers. A perverse automatic pilot constantly outwits all attempts at capturing the city, exhausts all ambitions of its definition, ridicules the most passionate assertions of its present failure and future impossibility, steers it implacably further on its flight forward. Each disaster foretold is somehow absorbed under the infinite blanketing of the urban.

 

Even as the apotheosis of urbanization is glaringly obvious and mathematically inevitable, a chain of rear-guard, escapist actions and positions postpones the final moment of reckoning for the two professions formerly most implicated in making cities — architecture and urbanism. Pervasive urbanization has modified the urban condition itself beyond recognition. “The” city no longer exists. As the concept of city is distorted and stretched beyond precedent, each insistence on its primordial condition — in terms of images, rules, fabrication — irrevocably leads via nostalgia to irrelevance.

 

For urbanists, the belated rediscovery of the virtues of the classical city at the moment of their definitive impossibility may have been the point of no return, fatal moment of disconnection, disqualification. They are now specialists in phantom pain: doctors discussing the medical intricacies of an amputated limb.

 

The transition from a former position of power to a reduced station of relative humility is hard to perform. Dissatisfaction with the contemporary city has not led to the development of a credible alternative; it has, on the contrary, inspired only more refined ways of articulating dissatisfaction. A profession persists in its fantasies, its ideology, its pretension, its illusions of involvement and control, and is therefore incapable of conceiving new modesties, partial interventions, strategic realignments, compromised positions that might influence, redirect, succeed in limited terms, regroup, begin from scratch even, but will never reestablish control.

 

Because the generation of May ’68 — the largest generation ever, caught in the “collective narcissism of a demographic bubble” — is now finally in power, it is tempting to think that it is responsible for the demise of urbanism — the state of affairs in which cities can no longer be made — paradoxically because it rediscovered and reinvented the city.

 

Sous le pavé, la plage (under the pavement, beach): initially, May ’68 launched the idea of a new beginning for the city. Since then, we have been engaged in two parallel operations: documenting our overwhelming awe for the existing city, developing philosophies, projects, prototypes for a preserved and reconstituted city and, at the same time, laughing the professional field of urbanism out of existence, dismantling it in our contempt for those who planned (and made huge mistakes in planning) airports, New Towns, satellite cities, highways, high-rise buildings, infrastructures, and all the other fallout from modernization. After sabotaging urbanism, we have ridiculed it to the point where entire university departments are closed, offices bankrupted, bureaucracies fired or privatized.

 

Our “sophistication” hides major symptoms of cowardice centered on the simple question of taking positions — maybe the most basic action in making the city. We are simultaneously dogmatic and evasive. Our amalgamated wisdom can be easily caricatured: according to Derrida we cannot be Whole, according to Baudrillard we cannot be Real, according to Virilio we cannot be There. “Exiled to the Virtual World”: plot for a horror movie.

 

Our present relationship with the “crisis” of the city is deeply ambiguous: we still blame others for a situation for which both our incurable utopianism and our contempt are responsible. Through our hypocritical relationship with power — contemptuous yet covetous — we dismantled an entire discipline, cut ourselves off from the operational, and condemned whole populations to the impossibility of encoding civilizations on their territory — the subject of urbanism.

 

Now we are left with a world without urbanism, only architecture, ever more architecture. The neatness of architecture is its seduction; it defines, excludes, limits, separates from the “rest” — but it also consumes. It exploits and exhausts the potentials that can be generated finally only by urbanism, and that only the specific imagination of urbanism can invent and renew.

 

The death of urbanism — our refuge in the parasitic security of architecture — creates an immanent disaster: more and more substance is grafted on starving roots.

 

In our more permissive moments, we have surrendered to the aesthetics of chaos — “our” chaos. But in the technical sense chaos is what happens when nothing happens, not something that can be engineered or embraced; it is something that infiltrates; it cannot be fabricated. The only legitimate relationship that architects can have with the subject of chaos is to take their rightful place in the army of those devoted to resist it, and fail.

 

If there is to be a “new urbanism” it will not be based on the twin fantasies of order and omnipotence; it will be the staging of uncertainty; it will no longer be concerned with the arrangement of more or less permanent objects but with the irrigation of territories with potential; it will no longer aim for stable configurations but for the creation of enabling fields that accommodate processes that refuse to be crystallized into definitive form; it will no longer be about meticulous definition, the imposition of limits, but about expanding notions, denying boundaries, not about separating and identifying entities, but about discovering unnameable hybrids; it will no longer be obsessed with the city but with the manipulation of infrastructure for endless intensifications and diversifications, shortcuts and redistributions — the reinvention of psychological space.

 

Since the urban is now pervasive, urbanism will never again be about the “new,” only about the “more” and the “modified.” It will not be about the civilized, but about underdevelopment. Since it is out of control, the urban is about to become a major vector of the imagination. Redefined, urbanism will not only, or mostly, be a profession, but a way of thinking, an ideology: to accept what exists. We were making sand castles. Now we swim in the sea that swept them away.

 

To survive, urbanism will have to imagine a new newness. Liberated from its atavistic duties, urbanism redefined as a way of operating on the inevitable will attack architecture, invade its trenches, drive it from its bastions, undermine its certainties, explode its limits, ridicule its preoccupations with matter and substance, destroy its traditions, smoke out its practitioners.

 

The seeming failure of the urban offers an exceptional opportunity, a pretext for Nietzschean frivolity. We have to imagine 1,001 other concepts of city; we have to take insane risks; we have to dare to be utterly uncritical; we have to swallow deeply and bestow forgiveness left and right. The certainty of failure has to be our laughing gas/oxygen; modernization our most potent drug. Since we are not responsible, we have to become irresponsible. In a landscape of increasing expediency and impermanence, urbanism no longer is or has to be the most solemn of our decisions; urbanism can lighten up, become a Gay Science — Lite Urbanism.

 

What if we simply declare that there is no crisis — redefine our relationship with the city not as its makers but as its mere subjects, as its supporters?

 

More than ever, the city is all we have.