Кравченко Н. В Китай! : Путевые наброски художника. — С.-Петербург, 1904

В Китай! : Путевые наброски художника / Н. Кравченко. — С.-Петербург : Т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1904. — [6], 219 с., 1 л. фронт. (ил.), 3 л. ил. : ил.

Въ Китай! : Путевые наброски художника / Н. Кравченко. — С.-Петербургъ : Т-во Р. Голике и А. Вильборгъ, 1904. — [6], 219 с., 1 л. фронт. (ил.), 3 л. ил. : ил.

Предисловие.

Перед вами — сборник писем, написанных по дороге в Китай и из разных городов этого могучего старика-гиганта, историческое прошлое которого теряется в библейских временах. Я печатаю их с очень маленькими поправками, почти в таком же виде, в каком они появлялись на страницах „Новаго Времени“ с мая по ноябрь 1902 г. Кое-что из мной описанного, вероятно, уже изменилось. Быть может, упорядочилось движение на Манчжурской дороге, перестроился Порт-Артур, но тамошняя жизнь, отношение к китайцам и типы всевозможных авантюристов, бросившихся в Китай за легкой наживой, останутся еще надолго такими, какими их видел и я.

Н. Кравченко.

В КИТАЙ!

ПИСЬМО I.

Манчжурский всадник.

МАНЧЖУРИЯ, ст. Нинзан-Шан, 16-го апреля.

Мы сидим на маленькой станции за Хинганским перевалом и, вероятно, просидим здесь еще целый день. Нас задержали потому, что трехсаженный деревянный мост, находящийся отсюда верстах в десяти, оказался сожженным. Кто его сжег и когда — неизвестно, но моста нет и мы ... сидим. Сильный порывистый ветер дует во все щели нашего вагона, переделанного во второй класс из багажного, кругом бушует метель, ломая редкие тонкие деревца и срывая железную крышу с убогой станции; уныло, редко обмениваясь коротенькими фразами, бродят между сиденьями пассажиры. Некоторые из них ушли в так называемый буфет — жалкое деревянное здание без потолка, с двумя столами, деревянными табуретками и грязным прилавком, на котором выставлена целая батарея бутылок всяких вин (не исключая и шампанского), копченая грудинка, куски колбасы и т. п.; другие собрались около помощника начальника станции поговорить о том, когда поедем дальше, „тихо ли здесь“ и нельзя ли устроить что-нибудь в роде обеда.

Пользуюсь этой невольно длинной остановкой, чтобы поделиться с вами впечатлениями, которые накопились за шестнадцатидневный промежуток времени, в течение которого я проехал от Петербурга до Иркутска, дважды переправлялся через многоводную красавицу реку Ангару во время ледохода, потом переезжал через таинственный и вечно беспокойный Байкал, доехал до пограничной русско-китайской станции Манчжурия и, делая по 10, 12 и 15 верст в час, добрался наконец до этого злополучного места.

Когда я собирался в поездку, мне пришлось выслушать так много всяких сведений, советов и рассказов, что я серьезно подумал о том, что мое путешествие дело рискованное, и потому — решил застраховать свою жизнь. Но сделать это мне не удалось. Услужливое и всегда и всех готовое страховать общество „Эквитебль“, после длинной проволочки, признавая меня вполне годным и здоровым, отказалось от такого риска и побоялось оценить мою жизнь даже в 10,000 руб.!

Манчжурия и Китай по нынешним временам страны всяких неожиданностей: там вечно бродят огромные шайки хунхузов, постоянно бывают крушения поездов, свирепствуют эпидемии дизентерии, тифа, лихорадки, холеры, чумы — одним словом, там все, что только может способствовать сокращению человеческой жизни, а потому, взявши страховые деньги вперед, общество „Эквитебль“ все-таки отказалось меня застраховать. На это, как мне говорили, было получено особое распоряжение из Нью-Йорка, от центрального управления, где „все знают и все предвидят“.

Получивши такой ответ, я окончательно решил, что мне не сдобровать, и стал запасаться всеми средствами самообороны. Я купил прекрасный карманный револьвер, с которым не расстаюсь даже в вагоне, затем, еще лучший — боевой, системы Нагана, великолепный охотничий златоустовский нож, которым с одного удара можно убить кабана, и, обвесившись всем этим на подобие Тартарена, отправился в путь.

Выехавши 31-го марта из Москвы в сибирском поезде, я очень скоро убедился, что то, что мне пришлось слышать об этом чуде нашего железнодорожного строительства, немножко далеко от истины. Помещения мало, ремонта видимо не было со дня постройки вагонов, гимнастики никакой нет, а единственная велосипедная машина — и та оказалась испорчена.

Одна из пристаней на берегу Байкала.

До Челябинска поезд идет довольно скоро, но дальше не более 20—30 верст в час и, как говорят, даже и того медленнее. Причина — легковесные рельсы, которые, где можно, уже стараются заменить более тяжелыми. Во многих местах приходится также идти обходными путями, так как еще кое-где строятся железные мосты, вместо временных деревянных, или меняется путь. В более глухих местах с заменою мостов особенно торопятся, так как всякого рода бродяги нередко поджигают деревянные с целью получить работу.

Несмотря на такой сравнительно медленный ход, дорогой мы перегнали много поездов с переселенцами, направляющимися сюда из наших южных губерний. Преобладают хохлы. Условия, при которых совершается это переселение, более чем ужасны. Вагоны — простые скотские вагоны, уставленные двумя ярусами нар — битком набиты мужиками, бабами и детьми, не имеющими даже места, где бы можно было присесть.

На одной из станций я заглянул во внутрь и попятился. Вонь и жара невыносимые. Посреди вагона на полу большая железная печь, от которой пышет жаром; на протянутых во все стороны веревках висит мытое и грязное белье, платье, пеленки. По полу между мужиками ползают полуголые грязные детишки, стоит всякая посуда, лохань с детскими принадлежностями, узлы и т. п. Все время переезда стояли холода, но двери приходилось держать открытыми, так как дышать при таких условиях нечем. Каждой остановке переселенцы рады как празднику: можно выйти, походить, подышать воздухом, мальчишкам поиграть, пошвырять камнями, побегать.

Глядя на эту ужасную картину, не верится, чтобы нельзя было это своего рода великое переселение обставить иначе и перевозить тысячи людей с удобствами, более соответствующими людям.

Благодаря вагону-ресторану, девятидневный переезд от Москвы до Иркутска совершается довольно легко. Пассажиры знакомятся, люди бывалые делятся с своими спутниками запасами знаний, рассказывают о местных обычаях, особенностях жизни... Со мной ехали: директор томского коммерческого училища, один симпатичный сибиряк, г. Кухтерин, давший средства на устройство названного училища, потом — инженер-путеец, совсем молодой мировой судья, назначенный на пограничную ст. Кайдалово, инженер-золотоискатель, томская красавица-еврейка — учительница музыки, военный врач и несколько семейных людей, отправляющихся кто в Иркутск, кто в Забайкалье, а кто и в места, называемые золотым дном, т.-е. Манчжурию. Большинство последних едет с полной верою в свое счастье, в возможность разбогатеть, сделать карьеру.

Из моих спутников особенно интересны были г. Кухтерин, богатый бывалый купец, изъездивший на лошадях, кажется, всю Сибирь вдоль и поперек, и инженер-золотоискатель, заведующий работами на прииске около ст. Мариинской, побывавший на Камчатке и говоривший об этом крае, как о богатейшей части Сибири, где всякого рода промысла, золотые прииски и т. п. превосходят все прочие уже существующие.

На ст. Курган, Акмолинской области, мы расстались с несколькими спутниками, направляющимися сюда с целью закупки коровьего масла, которое какая-то компания англичан вывозит в огромном количестве в Англию и хочет еще больше расширить это дело, для чего командировала сюда одного очень молодого, предприимчивого ирландца.

Подъезжая к ст. Тайга, откуда идет ветвь на гор. Томск, нам пришлось выслушать много сетований и недоумений по поводу того, что главную линию дороги провели в пятидесяти верстах на юг от этого едва ли не лучшего из городов Сибири, где есть университет, много училищ, гимназии, заводы и для которого нахождение на магистрали имело бы чрезвычайное значение. Быть может на то были особые причины, но злые люди говорят, что в таком неблагоприятном для университетского города разрешении этого вопроса главную роль играло не столько искание более удобного пути для прокладки дороги, сколько выгоды господ строителей и их личные счеты с местными купцами. Но... люди много говорят. Может быть это и правда, может и нет, во всяком случае о таком исходе нельзя не пожалеть, так как теперь будущее Томска не обещает ничего.

Берег Байкала.

Чем ближе мы подъезжали к Иркутску, тем более нас волновал вопрос о возможности переезда через Байкал. Ни в Петербурге, ни в Москве ничего положительного об этом мы узнать не могли, но, находясь всего в 50-ти верстах от Иркутска, мы знали не больше.

— Проехали великолепно.

— Поверх льда вода на аршин.

— Между 6-м и 11 -м апреля первый раз пойдет ледокол. Переезда нет.

Вот фразы, которые говорились нам встречными пассажирами, кондукторами и начальниками станций. Мы решили остановиться на день в Иркутске, чтобы хоть немного выяснить положение дела. В Иркутск приехали поздно ночью и вышли в редкий по грязи вокзал. В виду того, что переезд в темноте на плашкоте (паром) через реку Ангару, отделяющую вокзал от города, по случаю ледохода был довольно рискованный, кто-то из железнодорожной администрации, по просьбе пассажиров, разрешил провести ночь в поезде. Любезность чрезвычайная. Переночевав кое-как на своих старых местах в купэ, в которых провели восемь суток, мы часов в семь утра отправились в город, лежащий по другую сторону Ангары. Нас перевезли на грубосколоченном деревянном плашкоте, всплошную запруженном мужицкими повозками, хохлами, армянами, грузинами, евреями и т. п. восточными народами, составляющими, кажется, главный элемент местного населения. В Иркутске все приказчики, лавочники и мелкие торговцы — южане, все люди с характерными лицами, большими черными глазами, черной густой шевелюрой.

Иркутск — странный город. Говорят, что он едва ли не единственный, не имеющий долга и обладающий капиталом до 8 миллионов рублей, а между тем до сих пор здесь непролазная грязь на всех улицах, не исключая и главной; освещение их более чем скудное, мостовых и в помине нет, а падаль на набережной реки попадается очень часто. В Иркутске несколько больших магазинов с прекрасными витринами; красивый по архитектуре, с дорогим и интересным иконостасом, но совершенно голыми стенами, собор; есть и музей. В палеонтологическом отделе последнего собраны очень интересные ископаемые предметы, а в этнографическом — хорошее собрание костюмов, моделей жилья, рыболовные и охотничьи снасти инородцев Сибири, изделия из мамонтовой кости, составляющие особый промысел Якутской области, коллекции будд, божков, чучел. В спирту сохраняются различного рода рыбы, среди которых останавливают на себе внимание экземпляры, находимые в озере Байкал, называемом местными инородцами „священным морем“.

Китаец, играющий на инструменте, обтянутом с двух сторон шкурой удава и называемом «Сиянцзы».

Рис. Н. Кравченко.

Озеро Байкал, через которое нам предстояло переехать, одно из самых интересных озер в мире. Исследовано оно мало, и отрывочные рассказы, которые приходится слышать о нем от людей серьезных, невольно заставляют приближаться к его берегам с особым чувством. Протянувшись с юга на север почти на 600 верст и имея не более 80 верст в самом широком месте, оно известно чрезвычайной глубиной, превосходящей местами 1½ версты. Высокие покрытые лесом горы окружают его со всех сторон. Вода отличается необыкновенной чистотой и прозрачностью и в ней водится много редких видов рыб, которые встречаются только в морях. Неожиданные подземные толчки здесь обычное явление, точно так же, как и ежегодные землетрясения.

На другой день по прибытии в Иркутск мы решили ехать дальше, так как по последним сведениям, полученным на почте, лед еще крепок и переправиться можно. Поезд уходил на ст. Байкал в 1 ч. 55 м. ночи, а потому, во избежание всяких неожиданностей, мы отправились из гостиницы в начале 11-го часа. Предусмотрительность оказалась нелишней, так как, подъехав к месту перевоза, мы были удивлены шумом большой толпы, собравшейся здесь и загородившей нам дальнейший путь. Переезда не было: паром не ходил. Кто-то говорил, что льдиной пробило бок плашкота и, в виду сильного низового ветра, разведшего заметное волнение, и редких, быстро несшихся льдин, бедный ветеран не решался плыть с того берега сюда, а потому на сегодня сообщение прекращено совсем.

Положение было не из приятных: через два часа наш поезд уходил. У берега стояла маленькая лодка, кое-как сколоченная из досок, а в ней два оборванца. Несколько человек пассажиров, торопливо побросав в нее свой багаж и спустившись сами, поплыли на ту сторону.

Делать было нечего, и, нанявши за два рубля другую такую же лодку, мы переправились. На той стороне стоял совсем целый плашкот, который поплыл немного погодя как ни в чем не бывало. Говорили потом, что все это было маленькой комедией, устроенной с целью заработать несколько рублей.

Иркутск до сих пор не имеет постоянного моста, и бывают случаи, во время ледохода, когда почта задерживается по два и по три дня на этом берегу.

Наконец мы сели в скверненький старый вагон и отправились дальше. С рассветом перед нами открылась красивая панорама реки Ангары, с кое-где разбросанными по ней заросшими кустарником островками и синеющими по ту сторону, покрытыми снегом, силуэтами гор. Поезд все время идет под скалами левого берега, идет медленно, постоянно делая зигзаги и открывая все новые и новые виды.

Ледокол «Байкал».

Подъезжая к ст. Байкал, стоящей на самом берегу озера, трудно думать, что сейчас откроется широкая снежная даль, справа и слева окаймленная красивыми горами, как это увидели мы, когда наконец остановился наш поезд и мы вышли на деревянную высокую платформу. В конце ее виднелся огромный массив ледокола „Байкал“, перевозившего во время усиленного передвижения войск по 5,000 солдат зараз, а внизу, недалеко от него, на льду, — множество широких, неуклюжих саней, запряженных парами или тройками неказистых мохнатых лошадок в жалкой веревочной сбруе.

Глядя на снежную даль, на эти обшитые рогожей сани, на кургузых лошадок, мне вспомнились все ужасы, которые я слышал о переправе через Байкал, вспомнил те чудеса, что творят эти лихие кони, наскакивая на трещины и перескакивая через них вместе с санями и седоками.

— Трещина в аршин, в два, в два с половиной им нипочем, — говорят бывалые сибиряки. — Подберет живот, насторожит уши, распустит хвост и как птица махнет на ту сторону. Оборвется — зацепится передними ногами и выкарабкается. Сани не сразу тонут, так как подшиты хорошей рогожей.

Но, несмотря на всю лихость милых лошадок, все время на скаку нюхающих снег, очень многие из проезжающих тонут, а проваливаются еще больше.

Предотвратить эти несчастия невозможно, так как трещины нередко появляются совсем неожиданно. Чаще всего это бывает, когда немного потеплеет. Иногда подо льдом слышен какой-то шум, удары и вдруг где-нибудь с страшным треском лопается лед, образуя более или менее широкие трещины, тянущиеся на несколько верст.

Ненасытный Байкал ежегодно поглощает много людей. Здесь неожиданно, без всякого ветра, поднимаются волнения, во время которых пропадает много рыбачьих лодок и судов, с гор срываются ураганы и часто, очень часто слышны подземные удары.

Мы взяли сани, запряженные парой костлявых лошадок, из которых пристяжная отличалась особенно буйным нравом и лягала всех, в виду чего ее хозяин во время остановок привязывал заднюю правую ногу веревкой, и отправились по хорошему, легкому пути на ту сторону Байкала, на временную ст. Переемную.

Синевшая гористая даль понемногу вырастала. Сделавши две маленькие остановки, мы часа через четыре подъехали к противоположному берегу, на котором красовалась станция. Здесь было теплее, снег почти стаял и под ногами, заставляя лошадей балансировать и постоянно спотыкаться, ползла мокрая глина.

Я вылез из саней и пошел к станции по шпалам. На этом пути впервые я познакомился с тем, как строится временная дорога. Шпалы плясали под моими ногами, как клавиши пианино под пальцами виртуоза. Удивленный таким оригинальным железнодорожным полотном, я стал его рассматривать внимательнее и увидел, что многие шпалы местами были укреплены щепками, но попадались и такие, которые, вместе с рельсами, висели просто на воздухе.

Дорогу, говорят, прокладывали спешно прямо по снегу, по замерзшей земле, и потому с наступлением тепла все пришло в такой вид. А посему расстояние от ст. Переемная до ст. Мысовая в 44 версты поезд идет в течение 3½ час. По дороге всюду оползни, деревянные подпорки, дренажи.

Несмотря на все страхи и ужасы, мы преблагополучно проехали все сомнительные места. От ст. Мысовая, вокруг которой уже выстроился целый городок, называемый теперь „Мысовск“, поезда идут скорее и по росписанию. На ст. Мысовая, на берегу, устроена особая пристань, такая же, как и на ст. Байкал, к которой подходит и в которую целиком входит ледокол, благодаря чему целые поезда могут въезжать в нутро судна и в полном составе перевозиться с одного берега на другой. Могут, но — этого не делают, так как сам огромный ледокол „Байкал“ оказался выдумкой остроумной, но непригодной к делу. Во время больших береговых ветров его большая парусность мешает ему подходить к берегу и он подолгу должен отстаиваться в открытом месте.

Проехали единственный в Сибири коротенький туннель — ворота к Восточному океану, спустились с перевала и подъехали к Чите, главному городу Забайкальской области. Здесь было холодно. Дальше мы уже шли под густым снегом с метелью, и так почти до ст. Оловянная, названной так потому, что здесь найдены огромные залежи олова, железа и т. п.

Говорят, что здесь же найдена гора, на которой попадаются драгоценные камни. Гору эту охраняют казаки и никого туда не пускают.

Поздно ночью, часов около двенадцати, 12-го апреля, мы приехали на ст. Манчжурия (пограничная станция), совершив переезд от Байкала до границы в течение трех с половиною дней в одном и том же вагоне, без всяких пересадок.