Завораживающие миры Ричарда Надлера: как генеративное искусство превращает архитектуру в «живую материю»

Vertical Societies, Tower No. 1. © Richard Nadler

 

 

 

В эпоху, когда создание изображений с помощью ИИ кажется все более легким и автоматизированным процессом, Ричард Надлер (Richard Nadler) выбирает путь осознанного и вдумчивого сотворчества. Диджитал-художник из Мюнхена, оставивший карьеру в банковской сфере Лондона ради современного искусства, рассматривает искусственный интеллект не как инструмент для сокращения пути, а как полноценного соавтора. Его метод строится на обучении кастомных моделей, итеративном поиске и тактильном влиянии ручных эскизов.

 

В беседе с Александром Уолтером (Alexander Walter) Ричард Надлер рассуждает о дилемме авторства и автоматизации, непреходящей ценности человеческой интуиции в цифровой среде и о том, почему глубокое ИИ-искусство по-прежнему требует терпения, мастерства и четко выраженной личной позиции.

 

---

 

 

— Архитектура, природа и сложное человеческое присутствие в них — сквозные темы ваших работ. Что служит вашим главным источником вдохновения при создании новых произведений?

 

Моя работа начинается в точке пересечения памяти и наблюдения. Меня притягивают пространства, где архитектура и человеческое присутствие становятся неразрывны — где здания перестают быть просто «оболочками» (containers) и становятся портретами людей, которые их наполняют.

 

Вдохновение обычно приходит в виде навязчивого образа, от которого невозможно избавиться. Башня, вмещающая тысячи жизней, наслоенных друг на друга. Мост, настолько плотно заселенный, что пересечение пространства и обитание в нем становятся одним и тем же актом. Для меня это не фантазии. Это концентрированные версии того, что я и так вижу, когда иду по городу.

 

Меня интересует масштаб не как эффектный жест, а как способ сделать видимым то, что скрыто в повседневности. Когда в одном кадре перед вами 10 000 окон, вопрос не в том, «как много здесь людей?». Вопрос в том, «где в этой картине нахожусь я?».

 

 

— Одна из ваших коллекций, ArchiTextures, была вдохновлена поездкой в Палм-Спрингс — мекку модернизма середины века (midcentury-modern). Каковы ваши личные отношения с архитектурой?

 

Архитектура для меня — это самое честное свидетельство того, какой культура хочет остаться в памяти. В Палм-Спрингс чувствуется особый тип оптимизма — послевоенная вера в то, что хороший дизайн способен победить одиночество, а стеклянная стена с видом на пустыню сделает будущее достижимым. Серия ArchiTextures родилась из ощущения веса этого обещания, которое — если смотреть на эти здания сегодня — состарилось не совсем так, как надеялись его создатели.

 

Я не архитектор. Я подхожу к зданиям так же, как к людям: прислушиваюсь к тому, о чем они говорят без слов. Как линия кровли направлена к горе. Как окно обрамляет именно то, что автор хотел вам показать. Это осознанные решения, и они несут смысл даже спустя десятилетия после ухода создателя.

 

Что возвращает меня к архитектуре снова и снова, так это то, что это единственная форма искусства, внутри которой невозможно не жить.

 

 

ArchiTextures by Richard Nadler

 

 

— Городская жизнь и вопрос масштаба — еще одни популярные темы в ваших работах, изображающих плотно заселенные небоскребы, стадионы и арены. Есть ли у вас прототипы в реальном мире, когда вы концептуализируете эти произведения?

 

И да, и нет. В небоскребах моей серии Tower прослеживаются черты зданий, мимо которых я сотни раз проходил в Мюнхене, Токио, Нью-Йорке. Это не прямые «портреты», а накопленные впечатления. Пропорции, то, как фасад ловит свет в сумерках, ритмика окон — все это годами усваивается внутри, а затем проявляется в работе.

 

Стадионы и арены — другое дело. Здесь я работаю с коллективным образом: Маракана, Олимпийский стадион — места, которые существуют в культурном воображении даже тех, кто там никогда не был. Мне интересно, как эти структуры становятся временными городами, где 90000 незнакомцев на мгновение разделяют нечто, что они не в силах полностью сформулировать.

 

Я всегда ищу тот момент, когда здание перестает быть инфраструктурой и становится сценой для человеческого бытия — совместного или одиночного, но всегда на виду.

 

 

— На своем сайте вы заявляете, что не используете ИИ как «короткий путь» (shortcut) через ввод простых текстовых запросов, а вместо этого строите кастомные модели и «скармливаете» им свои наброски. Не могли бы вы подробнее рассказать о вашем процессе и технической стороне работы?

 

Работа начинается задолго до подключения машины. Есть начальная «человеческая фаза», где произведение определяется как идея, чувство или даже одно предложение. Сначала появляется концептуальный эскиз — не буквальный рисунок, а своего рода внутренний чертеж (blueprint) того, какой эмоциональный эффект должна производить работа.

 

Только после этого начинается технический этап. Для каждой серии я с нуля строю кастомную диффузионную модель, обученную на референсах, которые я собираю месяцами: архитектурные чертежи, фотографии, текстуры вышивки, световые штудии. Для создания одной коллекции обычно генерируется от 10000 до 30000 выходов, прежде чем я нахожу те немногие кадры, в которых заключено то, что я искал. Работа над некоторыми сериями занимает три месяца, над другими — год.

 

Я принципиально отказываюсь от «быстрой версии» — ввода промпта в общую модель и публикации первого попавшегося результата. Это не авторство, это кураторство случайностей. Кастомная модель — это разница между владением языком и использованием выданных кем-то слов. Модель меняется для каждой серии. Авторство остается неизменным.

 

 

ArchiTextures by Richard Nadler

 

 

— Кто ваши любимые цифровые художники и авторы, за которыми вы следите?

 

Художники, к которым я возвращаюсь, не всегда работают в «цифре», но все они размышляют о том, какую глубину может нести поверхность.

 

Герхард Рихтер (Gerhard Richter) — за его отказ выбирать между системами: фотографической точностью и абстрактной поверхностью как двумя языками одной руки. В его картинах, созданных ракелем, есть нечто, что я узнаю в своем процессе: момент, когда контролируемый жест превращается в нечто, что не было до конца предопределено ни художником, ни инструментом.

 

Ими Кнобель (Imi Knoebel) — за отношение к цвету и материалу как к архитектуре. Его работы научили меня тому, что минимализм — это не отсутствие чувства, а место, где чувство сконцентрировано до такой степени, что его больше невозможно разбавить.

 

Рефик Анадол (Refik Anadol) — за демонстрацию того, чем может быть ИИ, когда его используют как материал, а не как инструмент автоматизации. Его работы заставляют данные ощущаться атмосферно, что является проблемой перевода смыслов, с которой большинство из нас все еще борется.

 

Помимо этих троих, я больше слежу за архитекторами, чем за художниками: сам процесс зарождения идеи здания мне ближе, чем создание изображений в привычном понимании.

 

 

Bridge No. 1. © Richard Nadler

 

 

— Кто из архитекторов вдохновляет вас больше всего?

 

Архитекторы, которые формируют мой подход, не обязательно обладают самым «чистым» наследием — это скорее те, кто относился к зданиям как к социальным экспериментам.

 

Японские метаболисты занимают центральное место в моем поиске, особенно Кишо Курокава и Кензо Танге. Башня «Накагин» не была просто зданием; это был манифест о том, как можно жить в условиях сверхплотности. Та же убежденность прослеживается в Habitat 67 Моше Сафди и Unité d'Habitation Ле Корбюзье — идея о том, что отдельное строение может стать «вертикальной деревней».

 

Затем идут визионеры, которые почти не строились или реализовали лишь фрагменты: «Аркозанти» Паоло Солери, «Пространственные города» Йоны Фридмана, «Новый Вавилон» Константа, работы группы Archigram. Их нереализованные чертежи ближе к моим работам, чем любое законченное здание. Они представляли города как машины для коллективной жизни, а не как наборы частных ячеек.

 

Но в равной степени меня привлекает «архитектура без архитекторов» — город-крепость Коулун, фавелы Рио, надстройки на крышах Гонконга и Каира. Это и есть настоящие мегаструктуры. Они доказывают: когда люди строят вместе в таком масштабе, результат всегда оказывается плотнее, причудливее и живее, чем мог бы спланировать любой архитектор.