Семиотика города : Материалы Третьих Лотмановских дней в Таллиннском университете (3–5 июня 2011 г.). — Таллинн, 2014

  

 

 

 

 

 

 

 

От редакторов ... 9

 

I

 

Томас Венцлова (Нью-Хейвен)

К сопоставлению вильнюсского и таллиннского текста ... 29

 

Елена Погосян (Эдмонтон)

Семиотика завоеванного города: Ревель в 1710—1725 гг. ... 56

 

Галина Пономарева (Таллинн)

К семиотике сталинского Таллинна ... 82

 

Инга Видугирите (Вильнюс)

Вильнюс: текст города и город текста ... 100

 

Валентина Брио (Иерусалим)

Вильно, улица Немецкая ... 118

 

Павел Лавринец (Вильнюс)

Вильнюсские легенды о василиске: от res gestae к мифу ... 138

 

II

 

Михаил Трунин (Таллинн)

О конфронтации между литераторами Москвы и Петербурга в 1860-е годы (Общество любителей российской словесности vs Литературный фонд) ... 163

 

Ясмина Войводич (Загреб)

Семиотика города в романах И. А. Гончарова (На подступах к проблеме) ... 190

 

Елена Куранда (Санкт-Петербург — Москва)

«Непоэтический побег»: Оппозиция «„город“ — „страна мечты“» в книге Игоря Северянина «Литавры солнца. Стихи 1922—1934 гг.» ... 205

 

Сергей Доценко (Таллинн)

От Набережной Фонтанки к Rue Boileau: Об одном петербургском мотиве в «Мышкиной дудочке» А. М. Ремизова ... 224

 

 

III

 

Екатерина Дмитриева (Москва)

«Дьявол в Париже» — литературный жанр или ранняя семиотика города? ... 241

 

Лаура Пикколо (Рим)

Сакральный текст в городском контексте — городской текст в сакральном контексте: Замечания о городе, святости и памяти ... 265

 

Наталья Осипова (Киров)

«Одесса — мама, а Киров — яма»: Город как текст и город как продукт ... 283

 

Дубравка Ораич Толич (Загреб)

Столицы и провинции в путевых очерках А. Г. Матоша ... 296

 

Йосип Ужаревич (Загреб)

Город и гедонизм (Город глазами Александра Флакера) ... 317

 

Наталия Злыднева (Москва)

Визуальная репрезентация городской окраины в аспекте семиотики (Борис Михайлов и другие) ... 338

 

 

ПОЛЕМИКА

 

Андрей Ранчин (Москва)

Семиотика петровского Петербурга в интерпретации Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского: Опыт критического комментария ... 367

 

Елена Погосян (Эдмонтон)

«Но о сем убо сия, тако суть, и несть быти инако»: О статье Андрея Ранчина ... 391

 

 

ПРИЛОЖЕНИЕ

 

Abstracts ... 413

 

Kokkuvõtted ... 426

 

---

 

 

 

Предлагаемый читателю сборник продолжает серию публикаций по материалам Лотмановских дней, которые с 2009 года проводит Эстонский фонд семиотического наследия при Таллиннском университете. Главным событием Третьих Лотмановских дней, проходивших 3—5 июня 2011 г., стала международная конференция «Семиотика города: Город как культурно-исторический феномен». Прозвучавшие на ней доклады легли в основу двух томов, один из которых включает статьи на русском языке, а другой, озаглавленный «Urban Semiotics», — статьи, написанные по-английски. Помимо научных докладов в рамках Дней прошел вечер, посвященный 30-летию загребского «Понятийника» («Pojmovnik») и его основателю Александру Флакеру; хорватские темы нашли отражение в настоящем сборнике. Кроме того, на конференции состоялась презентация книги профессора Гданьского университета Богуслава Жилко «Культура и знаки: Прикладная семиотика в тартуско-московской школе», один из разделов которой посвящен семиотике города¹. Наконец, на традиционном поэтическом вечере выступил поэт и филолог, профессор Йельского университета Томас Венцлова. Он же — вместе с профессором Марком Готдинером (Буффало), чья статья о семиотике городского пространства в работах Ю. М. Лотмана публикуется в англоязычном томе, — открыл первое пленарное заседание конференции.

____________

¹ Bogusław Żyłko, Kultura i znaki: Semiotyka stosowana w szkole tartusko-moskiewskiej, Gdańsk: Wydawnictwo Uniwersytetu Gdańskiego, 2011.

 

 

В исследованиях тартуских и московских семиотиков можно выделить как минимум три основных стратегии изучения города — структурно-историософскую, культурно-семиотическую и культурно-историческую. Они близки друг к другу по методам анализа, однако отличаются конечными целями. Первая стратегия нашла наиболее последовательное воплощение в работах В. Н. Топорова, вторая представлена у Вяч. Вс. Иванова и близких к нему теоретиков московского семиотического круга, третью можно проследить в статьях З. Г. Минц и младших ученых, связанных с Тартуским университетом. Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский в разное время тяготели то ко второму, то к третьему направлению. Очертим кратко основные характеристики всех трех.

 

1. Главный интерес структурно-историософской концепции был сосредоточен на мифологическом (и глубже — онтологическом) субстрате рассматриваемого объекта, который при этом приобретал свойства иерархизированной знаковой системы, подобной языку в представлении Соссюра. Однако Топоров одновременно и анализировал городской (собственно, петербургский) текст, и сам — своим исследованием — его продолжал и развивал. Во многом это напоминает процесс включенного наблюдения, но, в отличие от наблюдателя-инсайдера, Топоров не просто стал одним из участников сообщества, производящего «тексты о локусе», — он взял на себя роль идеолога, обобщающего все представления о данном пространстве в упорядоченную систему. Для него «петербургский текст» —

 

 

Городской текст в работах Топорова, при внешне детальной временно́й привязанности, на более глубоком уровне анализа оказывается внеисторичным, подобным мифу. В статьях о «петербургском тексте» подробно исследуются его признаки и функции, но практически не анализируется его генезис и не рассматривается его историко-культурная обусловленность. Эволюция «петербургского текста» дана как бы «изнутри» него самого, первостепенное внимание уделяется его целостному внутреннему смыслу. Оставаясь исследователем-семиотиком, Топоров одновременно становится мыслителем-историософом. Синтезируя структурно-семиотический и историософский подходы, он подчиняет безоценочную объективность первого телеологической направленности последнего. Поэтому работы Топорова о мифопоэтическом пространстве Петербурга являются не только и даже не столько эмпирическим исследованием, сколько метаязыком описания и метатекстом «петербургского текста» и «петербургского мифа» как культурных систем.

 

Нужно подчеркнуть, что В. Н. Топоров был первооткрывателем «петербургского текста русской литературы / культуры», а не «мифа о Петербурге в русской литературе», который изучался и ранее³. Сам исследователь считал «петербургский текст» уникальным явлением, не имеющим аналогов в семиотической истории других городов. Так, в описаниях Москвы он не обнаруживал той семантической когерентности, которая позволила бы говорить о «московском тексте» русской культуры, подобном петербургскому, а рекуррентные сопоставления Петербурга и Москвы рассматривал как «московский» пласт «петербургского текста»⁴. В работе о семиотике Вильнюса он говорил о мифе, а не о тексте города⁵. Тем не менее последователи ученого применили его методологию к описанию Москвы, Киева, Таллинна, Вильнюса, Лондона, Рима и прочих населенных пунктов и даже целых регионов — например, Сибири или Крыма⁶ (совсем недавно и достаточно неожиданно «крымский текст» актуализировался идеологически и политически). С другой стороны, само существование «петербургского текста» тоже ставилось под сомнение⁷. Как бы то ни было, несмотря на противоречия между исходным интеллектуальным импульсом и его дальнейшим развитием, эта модель оказалась продуктивной для постсоветских гуманитарных наук.

____________

³ См., например: Ettore Lo Gatto, Il mito di Pietroburgo: Storia, leggenda, poesia, Milano: Feltrinelli, 1960; Johannes Holthusen, ‘Petersburg als literarischer Mythos’, Johannes Holthusen, Rußland in Vers und Prosa: Vorträge zur russischen Literatur des 19. und 20. Jahrhunderts, München: Otto Sagner, 1973, S. 9–34 (= Slavistische Beiträge, Bd. 69).

⁴ См.: В. Н. Топоров, ‘Петербург и петербургский текст русской литературы: (Введение в тему)’, Ученые записки Тартуского государственного университета, 1984, вып. 664, с. 16 (= Труды по знаковым системам, XVIII: Семиотика города и городской культуры. Петербург); ср.: С. Г. Бочаров, Указ. соч., с. 13.

⁵ См.: В. Н. Топоров, ‘Vilnius, Wilno, Вильна: город и миф’, Балто-славянские этноязыковые контакты, Ответственный редактор Т. М. Судник, Москва: Наука, 1980, с. 3–71.

⁶ См.: Москва и «московский текст» русской культуры: Сборник статей, Под редакцией Г. С. Кнабе, Москва: РГГУ, 1998; В. В. Абашев, Пермь как текст: Пермь в русской культуре и литературе ХХ века, Пермь: Издательство Пермского университета, 2000; Moscow and Petersburg: The City in Russian Culture, Edited by Ian K. Lilly, Nottingham: Astra Press, 2002; В. И. Тюпа, ‘Мифологема Сибири: К вопросу о «сибирском тексте» русской литературы’, Сибирский филологический журнал, 2002, № 1, с. 27–35; Сибирский текст в русской культуре, Томск: Сибирика, 2002—2007, вып. [1]–2; Алтайский текст в русской культуре, Барнаул: Издательство Алтайского университета, 2002—2008, вып. 1–4; А. П. Люсый, Крымский текст в русской литературе, С.-Петербург: Алетейя, 2003; Ian K. Lilly, ‘Conviviality in the Pre-revolutionary “Moscow Text” of Russian Culture’, Russian Review, 2004, vol. 63, no. 3, p. 427–448; Инна Булкина, ‘Киевский текст в русском романтизме: проблемы типологии’, Лотмановский сборник, Москва: ОГИ, 2004, с. 93-104; Она же, ‘Признание в нелюбви: «Киевский текст» в новой украинской литературе’, Новый мир, 2011, № 11, с. 178–185; Л. С. Прохорова, Лондонский городской текст русской литературы первой трети XIX века: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук, Томск: Томский государственный университет, 2005; Т. Л. Владимирова, Римский текст в творчестве Н. В. Гоголя: Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук, Томск: Томский государственный университет, 2006; Балтийский архив: Русская культура в Прибалтике, Таллин: TLÜ Kirjastus, 2006, [вып.] XI: «Таллинский текст» в русской культуре; Ирина Белобровцева, ‘«Таллинский текст» в русской культуре’, Русские вне России: История пути, Таллин: Русский дом. Эстония, 2008, с. 128–133; Л. М. Гаврилина, ‘Калининградский текст в семиотическом пространстве культуры’, Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта, 2011, вып. 6, с. 75–83; Инга Видугирите, ‘Петербургский текст русской литературы и Вильнюсский текст литовской литературы: Еще раз об аналитическом потенциале концепции В. Н. Топорова’, Literatūra, 2013, т. 55, № 2: Rusistica Vilnensis, с. 7–16; и мн. др.

⁷ См., например: Существует ли петербургский текст?, Под редакцией В. М. Марковича, В. Шмида, С.-Петербург: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2005 (= Петербургский сборник, вып. 4); Илья Калинин, ‘«Петербургский текст» московской филологии’, Неприкосновенный запас, 2010, № 2 (70), с. 319–326. Ср. также заглавие раздела в одном из последних выпусков «Вопросов литературы» (2013, № 6): «Был ли Московский текст в русской литературе?».

 

2. Культурно-семиотическая концепция во многом схожа с концепцией структурно-историософской, но в ее рамках моделирование не ассоциируется с иерархичностью. Наиболее ясно эту позицию сформулировал Вяч. Вс. Иванов:

 

 

Город в концепции Иванова — это семиотически насыщенное пространство, в котором функционируют и взаимодействуют разные знаковые системы, но оно не считается текстом в ряду других текстов. Город можно было бы назвать разновидностью семиосферы (хотя Иванов не использует в своей статье этого лотмановского термина), своеобразной «системой систем»¹⁰, в границах которой протекает процесс семиозиса¹¹. Сюда относится и представление о городе как о модели универсального пространства, и метафорическое отождествление города и женщины, города и монарха, и т. д. Всё это равнозначные модели, порождаемые определенными типами культуры, которые можно исследовать с помощью семиотического инструментария. Отношения между ними равноправны и контингентны¹². Позиция исследователя в данном случае внешняя — в этом заключается еще одно отличие культурно-семиотического подхода от структурно-историософского.

____________

¹⁰ Ср.: Ю. Тынянов и Р. Якобсон, ‘Проблемы изучения литературы и языка’, Новый Леф, 1928, № 12, с. 37.

¹¹ Понятию границы, исключительно значимому и для Иванова, и для Лотмана, посвящен сборник материалов Первых Лотмановских дней: Пограничные феномены культуры: Перевод. Диалог. Семиосфера: Материалы Первых Лотмановских дней в Таллиннском университете (4–7 июня 2009 г.), Редактор-составитель И. А. Пильщиков, Таллинн: Издательство ТЛУ, 2011.

¹² О категории контингентности в тартуско-московской семиотике см.: Т. Д. Кузовкина, И. А. Пильщиков, Н. В. Поселягин, М. В. Трунин, ‘От редакторов’, Случайность и непредсказуемость в истории культуры: Материалы Вторых Лотмановских дней в Таллиннском университете (4–6 июня 2010 г.), Редактор-составитель И. А. Пильщиков, Таллинн: Издательство ТЛУ, 2013, с. 12–14.

 

3. Культурно-историческая концепция наиболее близка к традиционным историко-литературным штудиям. Это заметно уже по тому обстоятельству, что в сборниках, посвященных исследованиям пространства, в том числе городского, со структурно-семиотическими статьями З. Г. Минц, М. Б. Плюхановой, Р. Д. Тименчика, Ю. Г. Цивьяна и др. соседствуют работы историков и литературоведов академической школы, например Г. В. Вилинбахова и Д. С. Лихачева. Эта концепция преимущественно ориентирована не на тексты настоящего, а на тексты прошлого, на семиотику хронологически дистанцированных объектов, а не на семиотику окружающего культурного пространства¹³.

____________

¹³ Ср.: Санна Турома, ‘Семиотика городского пространства Ю. М. Лотмана: опыт переосмысления’, Новое литературное обозрение, 2009, № 98, с. 66–76.

 

Итак, в рамках тартуско-московской школы разрабатывались три основные стратегии семиотического анализа истории города, городского мифа и городского текста. Однако это разграничение на практике размывалось, во-первых, тем, что специфичность каждой из этих стратегий не была в достаточной степени отрефлексирована вплоть до конца 1980-х годов, а во-вторых, тем, что, как следствие, многие участники школы относительно свободно переходили от одной стратегии к другой.

 

Лотман попытался объединить вторую (культурно-семиотическую) и третью (культурно-историческую) стратегии, противопоставив их первой, и вписать обе в теорию семиосферы:

 

 

Первоначально Лотман склонялся к исторической стратегии — в качестве позднего, но показательного примера можно привести совместную статью Лотмана и Успенского, посвященную семиотике петровского Петербурга¹⁵. Однако в 1980-е годы, когда Лотман начал активно разрабатывать концепцию семиосферы, положение меняется.

____________

¹⁵ См.: Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский, ‘Отзвуки концепции «Москва — третий Рим» в идеологии Петра Первого: (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко)’, Художественный язык средневековья, Ответственный редактор В. А. Карпушин, Москва: Наука, 1982, с. 236–249.

 

В предисловии к XVIII тому тартуской «Семиотики» Лотман вслед за Топоровым говорит о Петербурге как о городе-тексте, оригинальность которого заключается в том, что его код (символическое бытие) предшествовал собственно тексту (материальному существованию)¹⁶. Но обратившись к опубликованной в том же выпуске статье Лотмана о символике Петербурга и проблемах семиотики города¹⁷, мы обнаружим и существенные расхождения с концепцией Топорова. Лотман интерпретирует город как локальную реализацию семиосферы, развитие которой обусловлено исторически. Изначально возникая под воздействием сложного комплекса факторов (социальных, геополитических, культурных и т. д.), город развивается и уже сам начинает обуславливать дальнейшее развитие соответствующих областей человеческой культуры внутри себя. Это гораздо ближе к культурно-семиотической концепции, чем к структурно-историософской: город здесь не встраивается в качестве интегрального уровня более высокого порядка в единую иерархическую систему бытия, а формирует территориально очерченное пространство семиозиса, сам при этом оставаясь чем-то вроде внешних подвижных границ внутригородской семиосферы.

____________

¹⁶ Ю. М. Лотман, ‘От редакции’, Ученые записки Тартуского государственного университета, 1984, вып. 664, с. 3 (= Труды по знаковым системам, XVIII: Семиотика города и городской культуры. Петербург).

¹⁷ Ю. М. Лотман, ‘Символика Петербурга и проблемы семиотики города’, Там же, с. 30–45.

 

Лотман проанализировал еще две локальные реализации семиосферы — Мир (на материале «Божественной Комедии») и Дом (на материале «Мастера и Маргариты» и биографии А. С. Пушкина)¹⁸. Многие из этих исследований вошли в переработанном виде в книгу «Universe of the Mind» («Внутри мыслящих миров»), которая подвела итог лотмановским разысканиям 1970-х — 1980-х годов, и в завершающую монографическую дилогию «Непредсказуемые механизмы культуры» — «Культура и взрыв».

____________

¹⁸ См.: Ю. М. Лотман, Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя: Пособие для учащихся, Ленинград: Просвещение, 1981, с. 12–13, 31–32, 117, 132, 177–178, 192, 198 и далее; Он же, ‘Дом в «Мастере и Маргарите»’, Ученые записки Тартуского государственного университета, 1983, вып. 645, с. 130–137 (= Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение: Проблемы типологии русской литературы); Он же, ‘Заметки о художественном пространстве: 1. Путешествие Улисса в «Божественной комедии» Данте; 2. Дом в «Мастере и Маргарите»’, Ученые записки Тартуского государственного университета, 1986, вып. 720, с. 25–43 (= Труды по знаковым системам, XIX: Семиотика пространства и пространство семиотики).

 

 

Описанные выше стратегии в той или иной степени реализованы и в работах авторов настоящего сборника, который состоит из четырех разделов. В статьях первого раздела рассматриваются «вильнюсский» и «таллиннский» тексты, функционирующие в прибалтийских и восточнославянских культурах Нового и Новейшего времени. Второй раздел посвящен урбанистической проблематике в русской литературе второй половины XIX и начала XX столетий. Третий содержит статьи о восприятии городского пространства художниками, путешественниками и самими местными жителями. Завершает том полемика участников конференции по вопросу о семиотике Петербурга в интерпретации ученых тартуско-московской школы.

 

Сборник начинается статьей Томаса Венцловы, посвященной контрастивной поэтике двух прибалтийских столиц — Вильнюса и Таллинна. Существенное различие «вильнюсского» и «таллиннского» текстов, продемонстрированное на разнообразных литературных примерах (преимущественно на литовском, польском, белорусском, эстонском и русском языках), заключается в противопоставлении циклического и линейного, повторяющегося и единичного. «Вильнюсский текст» ориентирован на мифическую модель мира, где подчеркивается вневременное, закономерное и повторяемое, — в противоположность «таллиннскому тексту», основной упор в котором сделан на эксцесс, случай, анекдот. Противопоставление мифической парадигмы историческому и литературному измерению нашло яркое воплощение в мотиве смерти: в отличие от ритуально умирающего и воскресающего Вильнюса Таллинн пребывает в постоянном движении, этот город вечно незавершен.

 

Елена Погосян описывает идеологическое измерение петровского завоевания Ревеля (нынешнего Таллинна). Когда государственные границы расширяются, для успешного завоевателя крайне важно пересмотреть существующую символическую географию государства и включить в нее новоприобретенные города. В ходе Северной войны 1709–1710 гг. были особенно благоприятны для Петра I: вскоре после Полтавской битвы царь взял один за другим семь шведских городов, в том числе такие крепости, как Выборг, Рига и Ревель. Петр воевал в чужой земле, и перед идеологами царя стояла задача построить новые нарративы для описания этих городов и новые ритуалы для их символического «присвоения». В статье анализируется осуществление этой задачи в трех текстах, созданных видными церковными деятелями той эпохи — Иоанном Максимо́вичем и Гавриилом Бужинским. Эти сочинения были известны царю лично и, таким образом, представляют официальную культуру Петровского времени.

 

Галина Пономарева говорит о политизации «таллиннского текста» в сталинскую эпоху. Начавшееся с приходом в Эстонию советской власти постепенное «проникновение» имени вождя в городскую топонимику и культуру было, как показано в статье, недолгим. Главной же (и устойчивой) связью Таллинна со Сталиным оказалась рифма, подсказанная близким фонетическим сходством двух имен. В статье прослеживается использование этой рифмы сначала в официозной поэзии (М. Павлова, Ю. Смуул), а затем в неофициальной авторской песне (В. Высоцкий, А. Городницкий) и в шуточном «Послании Уфлянду» С. Довлатова. В связи с созвучием двух слов рассматриваются также ошибки восприятия, когда название города принималось за фамилию Сталина (один из таких казусов отразился в повести Довлатова «Компромисс»).

 

Инга Видугирите исследует авторские топографии Вильнюса в трех литературных произведениях конца 1980-х — начала 1990-х годов (романы Р. Гавялиса «Вильнюсский покер», Ю. Кунчинаса «Туула» и повесть А. Рамонаса «Белые облака прошедшего лета»). Сопоставительный анализ пространства строится на описании основных городских маршрутов героев. Связь между фрагментами пространства в маршруте рассматривается, согласно Р. Барту и М. де Серто, как последовательность высказываний, конструирующих пространственные истории. Следуя представлениям о семиозисе города у Ю. М. Лотмана и В. Н. Топорова, исследователь соотносит пространственные нарративы с запечатленной в формах города историей.

 

Статья Валентины Брио посвящена литературным отражениям одной улицы старого Вильнюса — улицы Немецкой (польск. Niemiecka, лит. Vokėčių). До Второй мировой войны она была центральной артерией еврейского квартала Вильно. В XIX веке Немецкая улица — еще чужая для горожан, польские литераторы (Ю. И. Крашевский, И. Ходзько, Г. Пузынина) описывают ее как необычную, своеобразную. Такой она остается и в текстах первой половины XX столетия (например, в стихах К. И. Галчиньского). И лишь авторы второй половины XX века начинают ее постепенно «осваивать» (Ч. Милош, Ю. Вайчюнайте, И. Бродский). Вместе с тем со временем изображение улицы эволюционирует от обычного для середины XIX века бытописательства ко всё возрастающей дистанции между эмпирическим городом и его субъективными поэтическими образами.

 

Павел Лавринец анализирует тексты, содержащие нарративы о василиске, обитающем в Вильнюсе. Автор исследует наиболее ранние повествования, зафиксированные в первой четверти XVIII века, и позднейшие, циркулировавшие со второй половины XIX века, а также сопоставляет их с аналогичными польскими сюжетами. Беллетристическая обработка вильнюсской легенды Владиславом Загорским проявила мифологический потенциал нарратива, закрепившегося в путеводителях, краеведческих изданиях, художественной литературе.

 

Раздел, посвященный проблематике города в русской словесности, открывается статьей Михаила Трунина, который исследует литературные взаимоотношения Москвы и Петербурга в 1860-е годы (время профессионализации авторского труда). Речь идет о конфронтации между Обществом любителей российской словесности при Московском университете и петербургским Обществом для пособия нуждающимся литераторам и ученым (Литературным фондом). На материале журнальных полемик о писательской благотворительности, в которых зачастую были заняты литераторы, имевшие непосредственное отношение к деятельности обоих обществ (А. В. Дружинин, М. Н. Лонгинов, И. В. Селиванов и др.), демонстрируется одно из определяющих для культурной ситуации середины XIX века противопоставлений: понимание литературы как инструмента массового просвещения или элитарного института, ориентированного на немногих избранных.

 

Ясмина Войводич изучает культурную семиотику Петербурга на материале романов И. А. Гончарова в рамках значимых для тартуско-московской школы бинарных оппозиций, таких как «Петербург — Москва», «столица — провинция», «город — деревня», «чужое — свое», «мужское — женское». Город описывается Гончаровым либо с точки зрения провинции / деревни (как административный центр, поле возможностей и т. д.), либо с точки зрения самого города (улицы, проспекты, мосты, дома). Кроме того, город воплощает мужское начало (рациональность, организацию, принуждение), а деревня — женское (эмоциональность, материнство, любовь).

 

В статье Елены Куранды предложен лингвопоэтический анализ произведений Игоря Северянина, в которых доминирует «топографическая» (в том числе «городская») семантика. В центре внимания исследователя — стихотворный цикл «Город» из книги «Литавры солнца». Биографический подтекст цикла, написанного под впечатлением от каждодневных событий и наблюдений, дает о себе знать: интерпретация города не сводится к обычному для модернизма толкованию городского пространства как средоточия всех минусов цивилизации, но отражает разнообразные индивидуальные переживания поэта. Своеобразной квинтэссенцией этого принципа может служить сонет на смерть югославского короля Александра I Карагеоргиевича: здесь удостоенный хлесткого эпитета город Марсель, в котором произошло убийство монарха, противопоставляется не идеальному локусу, а самому погибшему человеку.

 

В статье Сергея Доценко рассматривается параллель между двумя топосами, которые стали значимыми элементами «петербургского» и «парижского» мифов в творчестве А. М. Ремизова: домом на набережной Фонтанки в Петербурге (который описан в автобиографической повести Ремизова «Крестовые сестры» под названием «Бурков дом») и домом на улице Буало в Париже (в котором Ремизов жил в 1933–1957 гг.). В дореволюционных произведениях писателя Париж наделяется чертами социальной утопии и в таком статусе противопоставляется Петербургу как месту страданий. В эмигрантский период Париж уже не противопоставляется Петербургу, а скорее уподобляется ему (и России в целом) как место, где люди бедствуют, страдают и мучаются.

 

Третий раздел, посвященный перцептивной семиотике городского пространства, открывается исследованием Екатерины Дмитриевой, в котором впервые подвергнут пристальному изучению ряд текстов французской литературы XVIII–XIX вв., объединенных общим названием «Дьявол в Париже» (от текста к тексту это заглавие претерпевает лишь незначительные изменения: «Дьявол, бес, хромой бес... » и т. д.). В этом своеобразном жанре примечательно соединение разных культурных кодов для описания города. Во-первых, это традиционное сатирическое изображение нравов. Во-вторых, это воссоздание городских картин, «подсмотренных» за внешне непроницаемыми фасадами, — моделью подобного подхода служат «Картины Парижа» Луи-Себастьяна Мерсье (1781), автора, которого впоследствии почитал своим учителем Бальзак, ныне признанный «первый семиотик города» и первый семиотик Парижа¹⁹. В-третьих, это развивающаяся с 1820-х годов «физиология Парижа», которая поддерживает не столько идею прочитываемости города, сколько идею возможности его ментальной реконструкции: воссоздания целого по его частям (ср. теорию Кювье), единства индивида и окружающей среды.

____________

¹⁹ Karlheinz Stierle, Der Mythos von Paris: Zeichen und Bewußtsein der Stadt, München – Wien: Hanser, 1993, S. 457.

 

Лаура Пикколо рассматривает взаимовлияние городского и сакрального пространства, находящее выражение в обоюдной памяти: город «транслирует» сакральное своими названиями и культовой архитектурой (церкви, монастыри), а сакральное пространство (Библия, жития и т. д.) отражает историю и миф города. Из множества аспектов темы автор обращает преимущественное внимание на взаимодействие городского текста с юродством. В отношении города-системы юродивый совершает диверсионные действия, нарушая правила и «грамматику» во имя высшего, божественного закона. Об этом столкновении кодов свидетельствуют как жития юродивых, так и городская архитектура.

 

Наталья Осипова сопоставляет отражение города Вятки в классической русской литературе с современным культурным восприятием Кирова, воплотившимся в городском фольклоре и экспериментальных спектаклях в технике вербатим. Созданный А. И. Герценом и М. Е. Салтыковым (Щедриным) образ дикой, глухой и мрачной провинции (к тому же дополняющийся 400-летней историей Вятской земли как традиционного места ссылки и тюремного заключения) в новейшее время подкрепляется своеобразным негативным «комплексом места». Этот комплекс является значимым элементом как в восприятии города, так и в конструировании его образа: «город среди лесов» оказывается неразрывно связан с расхожими формулами, такими как «Вятка — жопа мира» или «Одесса — мама, а Киров — яма».

 

В статье Дубравки Ораич Толич путевые очерки хорватского писателя Антуна Густава Матоша (1873—1914) проанализированы в аспекте урбанистической имагологии. Будучи политическим эмигрантом, Матош провел 14 лет за пределами Австро-Венгерской монархии, подолгу жил в Белграде, Женеве, Париже, Риме, а под конец жизни вернулся на родину и поселился в Загребе. Матош оценивает пространство этих городов и их окрестностей с точки зрения дихотомии «метрополис—провинция», причем его основными риторическими фигурами становятся оксюморон и хиазм: одни города предстают в его системе взглядов как крайние выразители черт того или иного полюса дихотомии, другие же синтезируют в себе оба полюса.

 

Йосип Ужаревич излагает и обсуждает особенности интерпретации городского пространства в литературном, автобиографическом и научном творчестве выдающегося хорватского литературоведа польского происхождения, знатока русского и южнославянского авангарда Александра Флакера (1924—2010). Сам Флакер предпочитал рассматривать собственную жизнь не столько в аспекте времени (хронологии), сколько в аспекте пространства (топологии или топографии), поэтому свою автобиографию переименовал в автотопографию (она составила два тома, вышедшие в 2009–2010 гг.). При этом пространство для Флакера — это в первую очередь пространство города. Урбанистическая семиотика Флакера определяется в статье как гедонистическая (его гносеологический алгоритм основывается на восхождении от ощущения через переживание к пониманию) и сопоставляется с городской семиотикой его предшественников — А. Г. Матоша (которому посвящена предыдущая статья сборника), Мирослава Крлежи, Льюиса Мамфорда.

 

В статье Наталии Злыдневой намечена связь между семантикой и прагматикой мотива в изобразительном искусстве. Семиотические проблемы визуальности рассматриваются в связи с репрезентацией городской окраины в авангардной живописи и в работах одного из ведущих фотомастеров современности — украинского фотохудожника-концептуалиста Бориса Михайлова (р. 1938). В статье подробно разбирается фотографический альбом Б. Михайлова «Неоконченная диссертация» (1998), использующий мотивы городской окраины для изображения децентрированного и деперсонифицированного пространства. «Текст» городской окраины как зоны пограничья отмечен напряженной динамикой нелинейных процессов, а анализ системы означиваний позволяет ставить проблему модальности художественного изображения, при котором на смену бинарному противопоставлению как базовому способу описания полиморфизма города приходит тернарная система.

 

Заключительный раздел сборника занят полемикой.

 

В статье Андрея Ранчина предпринята попытка критического разбора одной из самых известных и влиятельных работ Ю. М. Лотмана и Б. А. Успенского о Петровской эпохе — «Отзвуки концепции „Москва — третий Рим“ в идеологии Петра Первого (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко)» (1982)²⁰. По мнению автора статьи, выдвинутая Лотманом и Успенским трактовка семиотики петровского Петербурга как филиации теории «Москва — третий Рим» ошибочна, поскольку опирается на два недоказанных постулата — рассмотрение культурных инноваций как результата действия «больших» парадигм и презумпцию органичности XVIII века общему ходу развития русской культуры. Между тем прослеживается ряд фактов, не укладывающихся в предложенную концепцию. Так, ничего не известно о знакомстве Петра I с текстом старца Филофея, который, согласно Ранчину, имел довольно ограниченное влияние в XVI–XVIII вв. и приобрел широкий общественный резонанс только во второй половине XIX столетия. Кроме того, в теории Филофея Рим, Константинополь и Москва являются метонимиями соответствующих царств и церквей, поэтому обсуждаемая теория была безразлична к символике и топонимике конкретных городов (чего нельзя сказать о проекте петровского Петербурга).

____________

²⁰ См. выше, примеч. 15.

 

В ответе на предыдущую статью Елена Погосян указывает, что концепция «Москва — третий Рим» отразилась (как отмечает и сам Ранчин) в Уложенной грамоте 1589 года, учредившей в России патриаршество и что текста Уложенной грамоты Петр не мог не знать, поскольку посвятил значительную часть жизни борьбе с этим юридическим документом. Другой документ, непосредственно связанный с государственно-церковной идеологией и непосредственно отражающий теорию Филофея, — это «Сказание о князьях Владимирских», включенное в Чин венчания на царство 1547 года. Главное возражение Лотману и Успенскому, выдвинутое Ранчиным (который в данном случае следует наблюдениям Н. В. Синицыной²¹), состоит в том, что под концепцией «Москва — третий Рим» исследователи понимают не исходные формулировки Филофея Псковского, а ее модификации, нашедшие выражение в сочинениях об основании и падении Константинополя, о перенесении царских регалий в Москву и происхождении московских князей от кесаря Августа («Сказание о князьях Владимирских» и др.). Однако, по мнению Погосян, методика исследования официальной идеологии отличается от методики исследования литературной традиции: в последнем случае изучается история словесных формул и их модификаций в структуре повествовательных текстов, в первом — история идей и их модификаций в структуре идеологических комплексов. Поэтому в своих выводах Е. Погосян солидаризуется с Лотманом и Успенским, а не с Синицыной и Ранчиным.

____________

²¹ См.: Н. В. Синицына, Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.), Москва: Индрик, 1998.

 

Главной целью Лотмановских дней, проходящих ежегодно в Таллиннском университете, является реактуализация семиотического наследия тартуско-московской школы в современной гуманитаристике. После «Семиотики города» на конференциях были обсуждены такие вопросы, как культурная функция недостоверных исторических источников («Могут ли тексты лгать?», 8-10 июня 2012 г.) и структура текста в аспекте его прагматики («Текст и аудитория», 31 мая — 2 июня 2013 г.). Тематика научной встречи, запланированной на 2014 г., — биография как семиотический объект («Biographia sub specie semioticae»). Работа продолжается.

 

 

---

 

 

 

  

 

---

 

 

Скачать издание в формате pdf (яндексдиск; 15,4 МБ)

 

 

Все авторские права на данный материал сохраняются за правообладателем. Электронная версия публикуется исключительно для использования в информационных, научных, учебных или культурных целях. Любое коммерческое использование запрещено. Если вы являетесь правообладателем и не желаете некоммерческой публикации настоящего издания, пишите по адресу 42@tehne.com — ссылка на скачивание будет удалена.