|
|
|
Л. В. Розенталь. Мстислав Валерианович Добужинский![]()
М. В. Добужинский. Пустырь на Васильевском острове. Лист из альбома «Петербург в двадцать первом году» (1923)
М. В. ДОБУЖИНСКИЙЛ. Розенталь
I
При изучении творчества наших лучших мастеров книжной графики необходимо оценить их и как иллюстраторов. И прежде всего это хочется сделать по отношению к М. В. Добужинскому. Еще в 1909 г. Александр Бенуа не в хулу, а лишь свидетельствуя наличное направление творческих сил, отметил, что „в нем гораздо больше „рассказчика“, нежели „художника формы“. О том же писал и Н. Н. Врангель, мечтая, чтобы Добужинский „сделался рисовальщиком для детских книг, иллюстратором“... И, наконец, в наши дни проф. А. Сидоров метко определил его как „одного из лучших читателей среди художников Петербурга“.
Мы не будем останавливаться на характеристике Добужинского как рисовальщика. В искусстве линии он имеет более удачливых соперников. Несомненны его огромные заслуги в области создания изящной книги (напомним его работы для издательства „Грядущий День“, особенно над незаконченным „Микель-Анджело“ Гримма), но и здесь он должен кое-кому уступить, например покойному Г. И. Нарбуту. Нам кажется, что важнее всего остановиться не на рисунке Добужинского, не на его книгах, а именно на иллюстрациях, ибо эволюция его мастерства в этой области особенно интересна, ценна и поучительна.
Мстислав Валерианович Добужинский принадлежит по возрасту к младшим членам группы художников „Мир Искусства“. Родился он в 1875 г. С детства, как сообщает биограф¹), его окружала культурная и благоприятствующая развитию природных способностей обстановка. Еще мальчиком он много читал, полюбил и внешний облик книги, с особым интересом относился к иллюстрированным журналам, рисовал карикатуры, виньетки, сочинял шрифты. Тогда же в нем зародилось пристрастие к прошедшим эпохам, к любованию их исчезнувшим бытом. Вот и все самое характерное из известного нам об его первоначальном развитии.
____________
¹) Э. Голлербах в книге „Рисунки Добужинского“. Госиздат. Петроград 1923.
![]()
Заставка к „Белым ночам“ Достоевского.
По окончании университета Добужинский занимается живописью и рисунком, уделяя главное внимание последнему, в Мюнхене у Ашбэ и Голоши. (Отметим, что в школе Голоши учились многие наши графики и граверы.) В 1902 г. его виньетки появляются на страницах „Мира Искусства“, и он входит в семью художников, объединившихся вокруг этого журнала. С тех пор прошло более двадцати лет напряженного и все время совершенствующегося труда. Работает Добужинский преимущественно акварелью, карандашом, пером, пастелью, реже гуашью и сепией. Занимался также офортом и литографией, пробовал свои силы и в живописи маслом. Много занимается портретом, меньше — пейзажем, но главные свои силы отдает изображению города. Здания, улицы, глухие закоулки, площади, каналы, — вот что прежде всего привлекает его взор. Все равно где: на родине — в Вильно, на месте ли постоянного его пребывания — в Ленинграде, в других ли русских городах (Витебск, Псков, Москва) или во время его многочисленных путешествий по чужим странам.
![]()
Старый и Новый Год.
![]()
„Октябрьская идиллия“. Из журнала „Жупел“, № 1 за 1905 г.
Уже неоднократно говорилось о том, что Добужинский прежде всего — изобразитель города. Это как-то сразу делает его более близким духу современности и отличает от других ленинградских „ретроспективных мечтателей“. Впрочем, в самом характере своих восприятий и способе их передачи он остается верным „мир-искусником“. Он, конечно, умеет любоваться выразительностью линий, общей конструкцией, деталями здания, расположить его силуэт на плоскости листа, дать интересный раккурс. Особенно в работах последних лет проявляется стремление к передаче архитектурных форм, их ансамблей самих по себе. Но в конечном счете нашему художнику все же важнее всего показать саму жизнь, что течет и в этих каменных или деревянных обиталищах человека и вокруг них. Перед нами не обычные архитектурные пейзажи, а скорее изображения „души города“, его внутреннего бытия. Так всегда. Восстанавливает ли Добужинский, следуя общему увлечению прошлым, захудалый русский городишко 30-х годов XIX в., или грезит о гигантских постройках будущего, где на фоне бесконечных стен сплетаются щупальцы чудовищных машин. Рисует ли он с нежностью и усмешечкой глухую провинцию, с благоговением — дворцы и церкви Италии, или с любовью и тоскою — многоэтажные дома, глубокие колодцы-дворы, дымящиеся в хмурое петербургское небо фабричные трубы. Всюду здания, машины, люди, животные, мельчайшие подробности быта воспринимаются как органическое целое, как единство не их внешних форм, а тех ассоциаций, которые возникают по поводу их. Художественное переживание зрителя определяется преимущественно теми образами, воспоминаниями, настроениями, которые связываются с предметами, изображенными на картине или рисунке. Таким образом, огромное значение приобретают „характерные детали“, столь выразительные не нагромождением их, а удачным сопоставлением. Мы видим типичные арки желтого Гостиного двора, купцов с картузами, зазывающих покупателей, огромную лужу, спящего алебардщика, чешущуюся о столб свинью, рожицу, нарисованную мелом на этом столбе, и т. д. и т. д. и переносимся, действительно, в „Город николаевских времен“. Кажется, что здесь ко всякой мелочи можно подыскать у Гоголя соответствующую цитату. Словно перед нами какая-то „конденсированная“ иллюстрация к сочинениям этого писателя, прекрасно выполняющая свое назначение быть школьным пособием¹). Иллюстрациями же только к ненаписанной поэме, воспевающей некий коллектив промышленного города, мнятся рисунки „Будни“ и „Праздник“ 1906 г.²). И совсем как рассказы-гротески нами „прочитываются“ „Гримасы города“, появившиеся на страницах „Сатирикона“ в 1908—1911 гг. Конечно, не всегда в своей основной теме „Город“ Добужинский повествует. Но всегда он скорее иллюстратор поэтических образов, живущих в его сознании, чем воплотитель того, что дает ему его зрительный опыт. И потому так много мы можем ждать от него в области чисто литературной иллюстрации.
____________
¹) „Город“ вошел в серию картин по русской истории, издававшейся для учебных целей И. Кнебелем под редакцией Князькова.
²) В первом альманахе изд-ства „Шиповник“. Неоднократно воспроизводились и в других изданиях.
![]()
Иллюстрация к басне „Крестьянин и Смерть“.
![]()
Иллюстрация к „Ночному принцу“ С. Ауслендера.
![]()
Иллюстрация к „Ночному принцу“ С. Ауслендера.
Первые годы его художественной деятельности были, впрочем отданы „прикладной графике“ (виньетки, обложки, открытки с видами Петербурга). Лишь в 1905—1906 гг. тяготение к сюжетному рисунку нашло некоторое применение в работе для тогдашних сатирических журналов „Жупел“ и „Адская почта“. Быть карикатуристом, язвительным насмешником Добужинский, как и большинство художников „Мира Искусства“, не смог. Наиболее удачное — „Октябрьская идиллия“. Рисунок здесь тщательный (более, чем это принято в еженедельных журналах), но сам по себе мало выразительный, даже робкий. Раскраска — сознательно незначительная. Изображен только угол ампирного (это неизбежная дань „пассеизму“) дома. Рядом с окном, от которого видна лишь нижняя часть, на стене — церковная кружка; тут же объявление — пресловутый манифест 17 октября о даровании „свобод“. На тротуаре и фундаменте — кровь. Валяются кукла, калоша, очки... Справа — уходящая вдаль пустынная улица. Виднеется двуглавый орел над аптекой... С изобретательнейшим лаконизмом сопоставлены всего несколько деталей — и цель обличающей сатиры достигнута¹).
____________
¹) Из рисунков 1906 г., отзывающихся на темы революции, укажем еще фронтиспис к месяцу марту в „Календаре русской революции“ В. Бурцева, изображающий манифестацию перед Казанским собором.
![]()
Иллюстрация к „Свинопасу“ Андерсена.
Несколько особняком среди работ для „Жупела“ стоит „1905—1906 гг.“. Типичные приемы графики, обнаруживающие немецкие влияния. Соблюдена плоскость листа, сохранена строгая симметрия, линии строго вычерченные, прямые, стилизованные. Удачны контрасты белого, черного, серого (дан штриховкой). Здесь Добужинский дает образец столь распространенного тогда условно-символического рисунка определенно иллюстративного задания. Характерно для вкусов того времени, что в конце 1906 г. журнал „Золотое Руно“ объявил . конкурс для поэтов, прозаиков и художников на тему „Дьявол“. Добужинский вне конкурса дал своего „Дьявола“, помещенного в № 1 „Золотого Руна“ за 1907 г. Это — идеальная сюжетная символико-аллегорическая композиция. Неподдельной жутью веет от этого листа, от одного сопоставления серых и темных пятен. Это чувство растет вместе с тем, как всматриваешься в подробности, осознаешь их значение и от созерцания переходишь к осмыслению видимого.
II
От отдельных сюжетных рисунков, в достаточной степени обнаруживающих склонность художника к истолкованию поэтических образов, перейдем к его работам в области иллюстрации литературных произведений.
![]()
ДЬЯВОЛ.
Первой книжкой, иллюстрированной Добужинским, была сказка Алексея Ремизова „Морщинка“¹). Небольшой альбомчик в украшенной нехитрым узором папке. Никаких виньеток в тексте, лишь на отдельных листах пять рисунков, выполненных в определенной графической манере. Господствует линия, строго вычерченная, замкнутая. Контрастов черного и белого нет. Рисунки раскрашены, вернее, слегка подкрашены. Плоскость листа строго блюдется. Изображенные предметы упрощены в своих очертаниях, но не всюду с достаточной последовательностью. В иллюстрациях показано самое интересное в сказке, все то, что ребенок хотел бы увидеть изображенным. Но дух Ремизова, его народность и своеобразная ребячливость взрослого человека Добужинским не выражены. Какой-то немецкой кажется вся книжка.
____________
¹) Изд. „Шиповник“. 1907 г.
Более близок художнику был „Станционный смотритель“ Пушкина, к которому еще раньше, в 1905—1906 годах, были выполнены им шесть рисунков сепией, подправленных пером. Конечно, здесь немало привлекательной казалась задача воссоздания внешнего быта начала XIX в. Но Добужинский, обдуманно и любовно воспроизводя ряд характерных мелочей (типичная карета, верстовой столб, дамская шляпка корзинкой, овальные портреты на стенах и т. п.), не выдвигает их на первый план, как то бывало у иных чрезмерно увлеченных стариной ретроспективистов, и не затемняет ими существенного. Ведь и у Пушкина описания внешней обстановки хотя и очень тщательны, все-таки всегда даны мимоходом. Лишь квартиру Дуни художник показал во всей прелести „ампира“, но и здесь он следовал тексту, указывающему на особо пышную обстановку. Наибольшее внимание уделено станционному смотрителю. То растерянно шарящий что-то в кармане, то трясущийся с подгибающимися коленями, он всюду на переднем плане. Ведь и в повести его душевная драма — главная тема. А Добужинский, видимо, в своих иллюстрациях стремился не дополнить конкретными зрительными образами то, что дано у Пушкина, а интерпретировать все, что есть в повести, сохраняя то же соотношение отдельных элементов (психологического и описательного) и закрепляя в шести рисунках все самые существенные моменты повествования. Ничто не упущено, скорее даже можно признать излишним изображение Дуни с ребенком, едущих в карете, так как эпизод возвращения дочери смотрителя достаточно отражен в другом рисунке.
Что касается самой манеры рисунка, то она еще робкая и неуверенная. Художник не решается выйти за пределы несколько простоватого реализма. Характерна композиция: выдвинутые сильно на первый план фигуры внизу срезаны. Иллюстрации эти сделаны, очевидно, без заботы о возможности их воспроизведения и о связи их с формой книги. Они определенно не графичны. Изданы не были. Да и увидеть их хотелось бы скорее в отдельном альбоме, а не помещенными среди текста.
То, чего недоставало рисункам к „Морщинке“ — проникновение духом интерпретируемого произведения, — и то, чего не было в „Станционном смотрителе“ — графическая форма, — все это налицо в иллюстрациях к „Ночному принцу“ Сергея Ауслендера¹). Перед нами — определенное достижение. Добужинский попрежнему ограничивается композициями на отдельных листах; одна единственная концовка в счет не идет. Зато уже налицо вполне выработавшаяся графическая манера, соответствующая фантастическому характеру самой повести. Широко использованы сопоставления черного и белого; линии утратили прежнюю сухость, стали свободнее, гибче и выразительнее. Отдельные образы воссозданы смело и ярко вне прежнего робкого реализма и без неуместной стилизации. Фигуры и отдельные предметы располагаются на плоскости естественно и гармонично; нет ни нарочитой случайности, ни чрезмерной симметричности. Эффектное воспроизведение мерцающих очертаний падающих хлопьев снега, отражение в зеркале, отсветы свечи на стене лишь усиливают впечатление чего-то таинственного и жуткого.
____________
¹) В 1909—1910 гг. в журнале „Аполлон“ был помещен ряд произведений современных писателей и поэтов с иллюстрациями. „Ночной принц“ напечатан в первом номере.
![]()
Иллюстрация к „Свинопасу“ Андерсена.
Художник отказался от изображения событий, происходивших в плане реальном, и остановился лишь на четырех главных эпизодах загадочных приключений „Ночного принца“. При этом в иллюстрациях отражены все характерные черты рассказа Ауслендера. Прежде всего любование бытом 20-х годов XIX в., когда и развертывается описанное событие. В понимании эпохи рисовальщик превзошел писателя; незабываемы уголок старого ночного Петербурга с горбатым мостиком, занесенным снегом, или пышная томная красавица александровских времен. Не менее совершенно выражена и своеобразная фантастика всего повествования, напоминающая по своим приемам Гофмана. Что-то гофмановское есть и в образе Цилериха — показан ли он нам в развевающейся крылатке, или на балу в сюртуке и ермолке — и во всей сцене в кабачке с гигантскими тенями на стене и безумным взором юноши, отразившимся в зеркале. Меньше удалось Добужинскому передать тот элемент эротики, который сопутствует описанию неясных чувственных томлений юного героя. Но, несмотря на последнее обстоятельство, иллюстрированный „Ночной принц“ — редкий образец почти полного совпадения настроений писателя и художника.
![]()
Фронтиспис к „Бедной Лизе“ Карамзина.
III
После „Ночного принца“ в области иллюстрации Добужинский долгие годы, вплоть до 1917 года, не создавал ничего подобного не только в смысле удачности, но и в отношении значительности задания. Главные свои силы за это время художник отдает декорационной живописи. В своих работах для театра он в сущности так же — это заметил уже цитированный нами Н. Н. Врангель — „иллюстрирует“ замыслы писателя. Эскизы декораций к „Месяцу в деревне“ могли бы быть с бо́льшим успехом помещены среди текста пьесы, понимание которой они бы существенно дополнили. Характерно, что, с увлечением работая над этой постановкой для Художественного театра, Добужинский в 1910 году не только выполнил ряд портретов актеров в их ролях, но и сделал на мотивы Тургенева серию рисунков, а затем и виньеток¹). Всего, что на них изображено, нет в пьесе, но это могло быть, это было, и, быть может, подобные вольные парафразы — лучшие темы для книжных украшений. Точно так же и некоторые эскизы к постановке „Николая Ставрогина“ воспринимаются определенно как иллюстрации к „Бесам“.
____________
¹) Помещена в № 10 „Аполлона“ за 1910 г.
![]()
Иллюстрация к „Бедной Лизе“ Карамзина.
Так же усердно, как и для театра, художник работает в области книжной графики, но преимущественно орнаментальной. Иллюстрации же рисует редко. Кое-какие из них разбросаны по разным изданиям, кое-что осталось не опубликованным (рисунки 1913 г. к стихотворениям Лермонтова). Что же касается „Казначейши“, выпущенной Кружком любителей изящных изданий в 1914 г. (подготовлена в 1913 г.), то и здесь Добужинский преимущественно декоратор этой прекрасно „сделанной“ книги. Особенно хороши надписи и узоры на обложке; но из всего, что есть в ней, нас сейчас интересует небольшое изображение возлежащего в халате гусара, перед которым в облаках дыма носится образ обнаженной красавицы. В этом рисуночке — вся поэма Лермонтова. Менее удачен фронтиспис в красках (сцена рокового проигрыша казначея). Имеются еще два рисунка в тексте, из которых второй играет роль концовки и, повторяя тему предпоследней строфы (гусар уносит казначейшу среди предутренней тишины провинциального города), выразительно завершает текст.
Иллюстрация уже не существует обособленно на отдельном листе, а вводится в самый организм печатной страницы. Систематически это сделано в графике 1918 г. к „Жизни графа Калиостро“ М. Кузмина¹). Иллюстрировать эту длинную повесть, в 26 главах, о многочисленных приключениях великого мага XVIII в. таким же образом, как небольшие рассказы Ремизова или Ауслендера, было бы очень сложно и затруднительно. Добужинский предпочел ограничиться книжными украшениями этого небольшого, в 16-ю долю листа, изящного томика. В конце каждой главы помещен какой-либо масонский знак или эмблема; в начале же — рисунок, имеющий отношение к последующему тексту. Повествованию о карнавале, об обручении Бальзамо с Лоренцой и о том, как они привыкли именовать себя графами Калиостро, предшествует изображение двух колец, маскарадной маски и короны. Эпизоду с подаренной табакеркой — сама табакерка, очаровательной формы и с силуэтом на крышке (как сказано у Кузмина: охотник целится в утку, а из воды вылезает купальщица), из которой выпадают ожерелье и футлярчик с банковыми билетами. Конечно, все эти то простодушные, то хитроумные намеки, аллегории, символы отнюдь не интерпретируют самого содержания повести, а лишь выдвигают отдельные моменты, характерные детали, в которые читатель начинает внимательно всматриваться. Впрочем, художник не ограничивается одними „эмблемами“, иногда он не может удержаться от того, чтобы не показать нам того или другого героя, а то и изобразить целую сцену. Многого в рисунке, предназначенного для столь миниатюрного издания, не воспроизведешь. Тем уместнее обратиться к помощи „скупого“ силуэта, в нашем представлении ассоциирующегося с описываемой Кузминым эпохой. Особенно изысканны тончайшие белые силуэты на черном фоне, рисующие даже целые пейзажи.
____________
¹) Изд. „Странствующий Энтузиаст“. 1919.
К форме силуэта Добужинский обращается снова год спустя, в 1919 г., работая над „Барышней-крестьянкой“¹). Только два рисунка вдвинуты в текст (заглавная виньетка и концовка), три остальных помещены на отдельных страницах. Иллюстрации здесь просто украшают самую книгу. Несмотря на подписи, столь старательно выведенные, мы в изображениях отдельных сцен преимущественно любуемся рядом деталей, в обилии нагроможденных помимо указаний текста (например обстановка комнаты Лизы), или красотой силуэта. Характерно для нашего художника, что он не столько блюдет выразительность черного пятна, сколько заботится о сложной извилистости линий контура, стараясь как можно больше ими рассказать. И пуговки на камзоле покажет, и отдельные травинки, и массу листвы прорежет, чтобы были видны ветки и отдельные листочки. И так очаровательна буква „А“, сложенная из прутиков, в руках Алексея. Правда, у Пушкина сказано, что Лиза училась грамоте по буквам, рисуе |












