|
|
The City Spoke by Adam Longenbach
Город заговорилАвтор: Адам Лонгенбах
«...искусства являются лишь подражаниями природе и, следовательно, в некотором роде суть реальные поэмы*».
— Джамбаттиста Вико, Scienza Nuova («Новая наука»)
Послушайте.
Невозможно сказать точно, когда и как возник первый город. Зарождение города началось задолго до того, как у мира появились свидетели, а когда они наконец появились — у них еще не было речи. А пока не было речи, передача знаний о прошлом доверялась предметам: перевернутому камню, гниющему упавшему дереву, отпечатку предмета в грязи — краткосрочной и долгосрочной памяти материального мира. И если время шло до того, как появились человеческие записи о его течении, то своей сохранностью и передачей оно обязано самой сути вещей — подобно застывшей речи**.
Но понимаете ли вы, что это значит? Это значит, что город заговорил задолго до нас. Это значит, что мы изобрели город задолго до того, как изобрели историю. Какая ответственность легла на плечи города! Записывать всё это время, прежде чем мы сами додумались до создания архивов. Но если бы родословная города была изложена в книге, представьте, сколько бесконечных глав пришлось бы пролистать, прежде чем добраться до страниц, написанных на понятном языке. Без переводчика эти первые корни цивилизации навечно остались бы погребенными под наслоениями времени.
Но перевод — это моя задача, ибо я родился во времена задолго до рождения самого времени. До того, как кто-либо додумался считывать узоры этого мира, чтобы изобрести день, год, столетие, и смотреть в небо в поисках доказательств их течения. Хотя я вполне способен испытывать эмоции, составляющие человеческое состояние, технически я не человек, а скорее эволюционный предок, «предчеловек»***, если хотите. Вы могли бы назвать нас странниками, бродягами, кочевниками: существами слишком грубыми, чтобы называться людьми, но слишком похожими на людей, чтобы называться зверями. Но поживите мгновение нашей жизнью, и вы почувствуете голод более глубокий, чем когда-либо испытываемое вами истощение; страх более сильный, чем когда-либо ведомый вам испуг. То же верно для жажды, для печали, для похоти. Для нас же это было просто само собой разумеющимся смыслом существования.
Жизнь совсем иная, когда ты не на вершине пищевой цепочки. О моих предках сейчас, может, и нечего сказать, но в мое время мы были первопроходцами и провидцами. Мы вглядывались в черноту неизвестности и зажигали там огонь. Язык, искусство, технологии, наука, философия и религия, культура и обычаи — нет, я не утверждаю, что мы изобрели эти институты, но мы определенно подготовили почву для их процветания. И я присутствовал при их прорастании и цветении. Иными словами, мне довелось стать свидетелем рождения города.
Впрочем, даже до появления города мы не нуждались в крове. В глубине пещер, на деревьях, среди зарослей — мы были хорошо защищены. Но мир, в котором мы жили, не терпел неподвижности: нам приходилось охотиться и собирать пищу, а это значило, что куда шли животные, где росли плоды и злаки — туда шли и мы. Даже самая гостеприимная пещера или чистый источник могли быть в лучшем случае временным жилищем. Мы, как и все в то время, подчинялись, казалось бы, естественным законам, определявшим численность кочующих групп, подобных нашей: поддерживать сообщество размером с деревню, не говоря уже о городе, было попросту невозможно. «Почему вы не приручили животных?» — спросите вы. «Почему вы не засеяли поля?» Эти идеи могут казаться очевидными в тишине сытого желудка, но когда вы не можете спланировать свой следующий прием пищи, вы обнаруживаете, что не можете планировать вообще ничего.
Развитие шло медленно. Мы не знали, к чему движемся, но каждая новая идея, казалось, ускоряла нас, увеличивала нашу численность, открывала мир. Например, меня поразило то, как вода собирается в лужицы в отпечатках ног, затвердевших на солнце: неужели мы не можем лепить сосуды из земли? Возможность запасать и сохранять, съедать сегодня то, что было собрано вчера или даже месяцы назад, изменила всё. Мы стали племенем умелых гончаров. Вскоре после этого мы случайно наткнулись на другую группу странников. Эти встречи редко бывали мирными, но они сразу заметили среди наших вещей различные горшки и кувшины — вещи, которых они никогда не видели. Мы показали им множество способов использования горшков, а они предложили научить нас предотвращать порчу мяса, если мы научим их превращать почву в контейнеры. Так от них мы узнали о достоинствах соли — и, более того, они решили присоединиться к нам в наших странствиях, удвоив размер нашей группы.
Я мог бы назвать много других вещей, но я должен сказать вам, что настоящий прорыв, истинный импульс нашего становления случился во время яростной бури одной ночью, когда казалось, что само солнце хлещет небо бичами — канатами света, что пронзали небеса и с грохотом обрушивались на землю. Один из этих сполохов ударил в группу стоявших неподалеку деревьев, заставив их разорваться светом изнутри. В ужасе, мы бежали, пока не почувствовали себя в безопасности. Видя, что свет не покинул деревья, а остался, трепеща, подобно птичьим крыльям, мы осторожно приблизились и почувствовали, как тепло исходит от этого света. Мы открыли огонь. Собравшись вокруг него, мы вскоре обнаружили врожденный магнетизм, сближающий человека и пламя, ибо за считанные дни к нашему кругу присоединились тысячи странников.
Холод казался тем страшнее для тех, кто теперь познал тепло: от огня уже невозможно было уйти. И точно так же, как встречи с другими когда-то приносили нам знания, эти новые странники — варвары, ставшие цивилизованными под воздействием огня, — несли в себе новые знания. Главными среди их идей были те, что касались жилищ более постоянного характера. И поскольку ни один человек не хотел отдаляться от огня, мы опирали жилища друг на друга, строя ввысь, по образу и подобию пламени. С этого момента всё время стало пониматься как прошедшее либо до, либо после открытия огня.
Мы начали видеть огонь повсюду. Да, в красном рассвете огня новые открытия, казалось, возникали ежесекундно, словно мы эволюционировали многократно за одну человеческую жизнь. И огонь, как выяснилось, был лишь началом. Он открыл потенциал других элементов — земли, воздуха и воды — элементов, которые мы знали всегда, но до огня никогда не могли полностью обуздать. И когда мы научились переносить огонь из одного места в другое, именно тогда были основаны наши первые города-побратимы. С нашими зарождающимися убеждениями каждый из нас естественным образом склонялся к одному поселению больше, чем к другому. Некоторые, например, заметив, как пламя превращает всё сущее в воздух и заставляет его подниматься, и будучи, возможно, охвачены беспокойством в чарах неподвижности огня, сочли естественным порядком вещей восхождение выше в небо. Другие же, заметив, что первенство огня лежит в его основании, и подметив склонность тепла равномерно распределяться через твердый материал, сочли за лучшее обитать в земле, как это делали наши предки, жившие в пещерах. В то время как третьи, чувствовавшие тогда то же, что многие чувствуют сейчас, просто родились спутниками воды, и потому они понесли факел своего города к морю.
От самого первого города, города огня, произошли город воздуха, город земли и город воды; от них произошли новые города; от них — цивилизация. Я сделал здесь всё возможное, чтобы они продолжали жить в моих словах и в моей руке — знания, которые быстро последовали за основанием этих городов, знания, которые иногда вовсе забывают о самом городе. Но кровная связь городов стихий**** всё еще сохраняется. Я кладу руку на дерево и понимаю семя, из которого оно проросло; я прикладываю ухо к раковине и узнаю воды, в которых она закостенела. Мы несем в себе наше происхождение, даже если для того, чтобы его прочесть, требуется кто-то другой.
Комментарии и примечания переводчика
Адам Лонгенбах представляет в своей работе глубокую философскую концепцию, в которой архитектура выступает как первый и самый надежный медиум человечества. Автор вступает в полемику с традиционным представлением о городе как о вторичном продукте сложившейся культуры, утверждая обратное: материальная среда и организованное пространство возникли задолго до появления истории и развитого языка. В этой системе координат архитектура становится «застывшей речью» — первичным архивом, который фиксирует и хранит память о событиях, ощущениях и открытиях еще до того, как человек научился облекать их в слова или архивные записи.
Эта концепция материального свидетельства находит свое визуальное воплощение в поиске архитектурных первооснов через четыре архетипа стихий — огонь, воздух, землю и воду. Каждая из этих стихий диктует свою уникальную пространственную типологию и образ жизни. Огонь порождает вертикаль, стремление к свету и плотность застройки, воздух воплощает идеи легкости, эфемерности и мобильности, земля предлагает интровертную защиту и надежность недр, а вода диктует принципы адаптивности и текучести. Таким образом, автор не просто рассказывает сказку, а проводит фундаментальное исследование того, как базовые природные силы формируют основы архитектурного мышления.
Особое внимание в работе уделено моменту технологического скачка, когда открытие огня становится главным стимулом перехода от кочевого образа жизни к оседлому. Город в интерпретации Лонгенбаха возникает не из сельскохозяйственной необходимости, а из «врожденного магнетизма» технологии, который заставляет людей прекратить движение и начать строить жилища друг на друге, создавая первые плотные городские структуры по образу и подобию пламени. В конечном итоге проект представляет город не как набор зданий, а как живое продолжение человеческой эволюции, где материальная среда является первичным способом коммуникации человека с миром и вечностью.
* «Реальные поэмы» (англ. Concrete poetry). Термин Джамбаттисты Вико. В данном контексте это не литературное течение XX века, а философское понятие: искусство (архитектура) как овеществленная, материальная форма поэтического (творческого) осмысления мира.
** «Застывшая речь» (англ. Frozen speech). Это явная аллюзия на знаменитую фразу Гёте «Архитектура — это застывшая музыка» (Baukunst ist eine erstarrte Musik). Автор намеренно меняет «музыку» на «речь», подчеркивая информационную, архивную функцию зданий.
*** Prehuman переведено как «предчеловек». Важно было сохранить оттенок того, что рассказчик — неандерталец или другой гоминид, обладающий чувствами, но еще не имеющий терминологического аппарата современной цивилизации.
**** В оригинале автор использует термин elemental cities, что буквально означает «города, основанные на элементах». В русском языке прямое прилагательное «стихийный» обладает нежелательной коннотацией — оно часто указывает на неуправляемый, хаотичный или незапланированный процесс (например, «стихийная застройка»). Однако автор подразумевает античную концепцию четырех первоэлементов (стихий) — Огня, Воздуха, Земли и Воды. Чтобы избежать путаницы с урбанистическими терминами, описывающими хаотичное развитие, в данном переводе используется конструкция «города стихий». Это подчеркивает фундаментальный, почти мифологический характер этих поселений как архетипов человеческой цивилизации.
Прим. TEHNE
The City Spoke by Adam Longenbach
The City Spoke by Adam Longenbach
The City Spoke by Adam Longenbach
The City Spoke by Adam Longenbach
The City Spoke by Adam Longenbach
The City Spoke by Adam Longenbach
“…the arts are simply imitations of nature and are, in a certain sense, concrete poetry.”
-Giambattista Vico, Scienza Nuova
Listen,
It’s not possible to say exactly when or how the first city came to be. The origination of the city began long before the world had witnesses, and when there were finally witnesses there was still no speech, and when there was still no speech, well, communication of the past was entrusted to objects: An upturned stone, a fallen tree decaying, The negative of a thing stamped in mud — the short and longterm memories of the material world. So if time progressed before there was human record of its passing, its preservation and transmission owed itself to the substance of things, like frozen speech.
But do you see what this means? It’s as if the city spoke long before we did. It means we invented the city long before we invented history. So what a responsibility the city held! All the time recording before we ourselves thought to archive. Yet if the ancestry of the city were chronicled in a book, consider the endless chapters one would have to thumb through to reach pages written in an intelligible language. Without a translator, those first roots of civilization would remain eternally buried beneath sediments of time.
But translation is my task, for I was born in a time long before time itself was born. Before anyone thought to read the patterns of this world to invent the day, the year, the century and look to the sky for proof of their passing. Though I am perfectly able to experience the emotions that constitute the human condition, I’m not technically human, but rather an evolutionary ancestor, a prehuman, if you will. You might call us wanderers, vagabonds, vagrants: creatures too brutish to be called human yet to human-like to be called beasts. But live like one of us for a moment and feel hunger more deeply than you have ever felt famished, more fearful than you have ever felt afraid. The same is true for thirst, for sadness, for lust. For us however, this was simply what it meant to be.
Life is different when you’re not at the top of the food chain. My ancestors may not be much to speak of now, but in my day we were pioneers and visionaries. We looked into the blackness of the unknown and lit a fire there. Language, art, technology, science, philosophy and religion, culture and customs — No, I can’t claim that we invented these institutions but we certainly did prepare the ground for them to flourish. And I was there for the germination and the bloom. In other words, in my lifetime I lived to see the birth of the city.
Even before the city, though, we never lacked shelter. Deep in the caves, up in the trees, among the brush — we were in fact adequately protected. But the world in which we lived was not a place meant for standing still: we had to hunt and we had to forage, which meant that where the animals went, where the fruits and grains grew, there we went also. Even the most hospitable cave or potable spring could be at best a temporary dwelling place. We, like everyone in that time, operated under seemingly natural laws that determined the numbers within wandering groups such as ours: it was simply not possible to maintain a gathering as large as a village, let alone a city. “Why did you not tame the animals?” you might ask, “Why did you not plant the fields?” These ideas may seem obvious in the quietness of full bellies, but when you cannot plan your next meal, you discover you cannot plan much at all.
The developments were slow. We didn’t know what it was that we were advancing toward, but every novel idea seemed to speed us along, burgeon our numbers, open the world. For instance, the simple way that water puddles in footprints hardened by the sun stunned me: could we not shape vessels from the earth? The possibility to then stock and preserve, to eat
today what had been collected yesterday or even months prior, changed everything. Before long we were a band of capable potters. Soon after this, we chanced upon a separate group of wanderers. These were seldom peaceful encounters, but they at once noticed the various pots and carafes among our possessions, things they had never seen before. We showed them the many uses of a single pot, and they offered to teach us how to prevent meat from spoiling if we would teach them how to turn the soil into containers. Thus from them, we learned the virtues of salt – and moreover, they decided to join us in our wandering, doubling the size of our group.
I could name many other things, but I must tell you that the real development, the true impetus of our becoming, happened during a violent storm one night when it seemed the sun itself was cracking whips across the sky, ropes of light that split through the heavens and came crashing to the ground. One of these lights struck a group of nearby trees causing them to rupture with light from within. Terrified, we ran until we felt safe. Seeing that the light had not moved from the trees, but remained, shivering in bird-like wings, we cautiously approached and felt the warmth spread out from the light. We had discovered fire. As we gathered around it, we soon discovered the inborn magnetism that draws together man and flame, for within days thousands of wanderers had joined our circle.
The cold was all the worse for those who now knew of heat: there was simply no leaving the presence of the fire. And just as encountering others had once led to knowledge for us, these new wanderers, barbarians now tempered into civility, carried within them new knowledge as well. Chief among their ideas were those that concerned shelters of a more permanent nature. And because no man wanted to distance himself from the fire, we stacked dwellings on top of one another, building upward in the likeness of the flame. From that moment on, all of time would be understood as having passed either before or after fire’s discovery.
We began to see fire in many places. Yes, in the red dawn of fire new discoveries seemed to arise by the second, as if we were evolving many times over in the span of a single lifetime. And fire, it turns out, was only the beginning. It unlocked the potential of other elements — of earth, air, and water — elements we always knew but before fire could never fully harness. And when we learned how to transport fire from one place to another, it was then that our first sister cities were founded. With our budding yet nascent creeds, we were each naturally drawn to prefer one settlement over another. Some, for instance, who noticed the way in which flames turn all things into air and cause them to rise, who were perhaps also overcome by restlessness in the spell of fire’s fixity, thought it the natural order of things to ascend higher into the sky. Others, however, having observed that the primacy of fire lies in its base and noticing the tendency for heat to disperse evenly through solid material, thought it best to inhabit the earth as our cave-dwelling ancestors once did. While still others, who felt then as many feel now, were simply born to be companions of water, and so they carried the torch of their city to the sea.
From the very first city, the city of fire, came the city of air, the city of earth and the city of water; from these came more cities; from them, civilization. I have done my best here to let them live on through my words and my hand, knowledges that quickly followed the establishment of these cities, knowledges that sometimes forget the city altogether. But there is a bloodline of the elemental cities that still remains. I lay a hand on a tree and understand the seed from which it germinated, I put an ear to a shell and know the waters in which it calcified. We carry our origins within us, even if it requires another to read them.
23 апреля 2026, 1:35
0 комментариев
|
Партнёры
|
| tehne.com © 2011—2026 Все права защищены. |
Если у вас есть интересная для нас
информация – пишите на почту info@tehne.com |
|
Сайт разработан
Лабораторией дизайна «Pixel»© 2012 |
Комментарии
Добавить комментарий